Генрих пытается удержать супругу:
– Постой, мой друг, выслушай меня…
– Ты и так уже слишком много сказал. Уйди!
– Эдуард, сынок, останься со мной, – просит король.
– Ты хочешь, чтобы он остался и погиб от руки врагов? – говорит Маргарита.
– Отец, мы с вами вновь встретимся, когда я вернусь победителем. А сейчас я пойду за матерью, – гордо заявляет принц Уэльский.
Королева торопит сына:
– Идем, сынок, медлить нельзя.
Королева Маргарита и принц Уэльский уходят.
Генриха снова одолевает готовность всех любить и всех прощать.
– Ах, бедная королева, – вздыхает он. – Эти гневные жестокие слова ее заставила говорить только любовь ко мне и сыну. Пусть она отомстит Йорку. Тяжело мне терять трех друзей, которые меня поддерживали. Я им напишу, объяснюсь, попрошу вернуться. Пойдем, Эксетер, будешь моим гонцом.
– Надеюсь, мне удастся всех помирить, – говорит Эксетер.
Получается, король готов простить не только жену и трех лордов, которые публично оскорбили его и отказались от сотрудничества, но и Эксетера, который признает, что права Йорка на корону намного весомее, чем права Генриха.
Однако позиция Эксетера пока еще не очень понятна.
И еще одно замечание: Маргарита назвала герцога Йоркского протектором, хотя до этого о его протекторате в пьесе ничего не говорилось. Наследник престола – да, но на этом все. На самом же деле Йорк действительно был назначен лордом-протектором Англии именно в связи с душевной болезнью короля Генриха и его невозможностью управлять страной. Однако как только приступ заболевания закончился и Генрих вновь стал дееспособным, Йорк сложил полномочия протектора. И случилось это до битвы при Сент-Олбенсе. Правда, впоследствии болезнь вернулась, приступ повторился, и герцог Йорк снова стал протектором. Поскольку Шекспир, как мы уже давно поняли, перемешивает и перетасовывает события, как ему удобно, вполне можно предположить, что здесь воедино слились 1455 год (битва при Сент-Олбенсе) и 1460 год, когда было подписано соглашение о передаче Йорку и его потомкам права наследования английского трона.
Сцена 2 Замок Сендел
Сцена 2
Замок Сендел
Входят Эдуард, Ричард и Монтегью.
Юноши спорят из-за того, «кто будет говорить» с Йорком. Эдуард, старший сын герцога Йоркского, считает, что он лучше справится с ролью оратора, Монтегью, брат графа Уорика, утверждает, что его доводы сильнее, крепче, а юный Ричард просит уступить ему право поговорить с отцом.
Входит Йорк.
– Что это? Сыновья и брат ссорятся? Из-за чего? Что случилось?
Почему Йорк называет Монтегью братом? Да все просто! Напомню: герцог женат на Сесилии Невилл, родной сестре графа Солсбери, отца Уорика и Монтегью. Таким образом, оба сына графа Солсбери приходятся ему племянниками и, соответственно, двоюродными братьями сыновьям самого Ричарда Йорка.
– Мы не ссоримся, у нас всего лишь небольшое разногласие, – дипломатично объясняет Эдуард.
– По поводу?
– По поводу английской короны, которая теперь твоя, – говорит Ричард.
– Моя? Почему она моя? Генрих еще жив, – возражает Йорк.
– Но ваши права, отец, зависят не от того, жив король или нет, – туманно произносит Ричард.
– Мы хотим сказать, что если вы наследник престола, то у вас есть обширные права. И вы должны непременно ими воспользоваться, потому что если вы дадите Ланкастерам свободно дышать, они в конце концов вас обставят, – поясняет Эдуард.
Надо отметить, что герцог Йоркский как официальный наследник престола действительно получил огромную власть и фактически стал некоронованным королем.
– Нельзя. Я дал клятву, что Генрих сохранит власть в полном объеме, пока жив.
– Я считаю, что ради трона можно нарушить любую клятву. Да я бы сто клятв нарушил ради того, чтобы хотя бы год побыть королем, – убежденно говорит Эдуард.
– Нет, ты что! – возмущается Ричард. – Боже упаси нарушить клятву! Этого нельзя делать!
– Вот именно. И если я подниму оружие, я клятву нарушу, – соглашается с младшим сыном Йорк.
Но, как выяснилось, соглашается он преждевременно: Ричард имел в виду совсем другое.
– Отец, если вы готовы меня выслушать, я вам докажу, что вы не правы, – говорит он.
– Не трудись понапрасну, это невозможно.
– Вот послушайте: клятва имеет силу только тогда, когда принесена в присутствии законного правителя. Генрих же присвоил трон незаконно, и это означает, что любые клятвы, которые ему принесены, не имеют силы. Отец, подумай, ведь как хорошо быть королем, как сладко! Чего нам медлить? У меня прямо руки чешутся поскорее отнять у Генриха корону и увидеть ее на вашей голове.
Почему-то эти доводы убеждают Йорка. Буквально только что мы видели зрелого мужа, имеющего твердую нравственную позицию, и вдруг без всяких колебаний и мучительных размышлений сей муж безоговорочно принимает доводы сына-подростка. И это в средневековой Англии, где дети, тем более несовершеннолетние, априори считаются бессловесной и бесправной собственностью родителей, которая обязана слушаться, делать, что велено, и молчать в тряпочку. Вам не кажется, что это как-то… в общем, странновато и не вполне логично?
– Довольно, Ричард. Буду королем или умру! – решает герцог Йоркский и начинает раздавать указания: – Монтегью, поспеши в Лондон «
На всякий случай напоминаю вам сюжет предыдущей части пьесы: Йорк и Уорик поддерживали тогдашнего протектора Англии, герцога Глостера. Жену Глостера, Элеонору Кобэм, предали суду по обвинению в колдовстве, сам же Глостер либо умер, либо был убит (Шекспир считает, что именно убит). Поэтому вполне понятно, что от родни Глостера и его супруги Йорк вправе ожидать помощи, вот он и посылает сына к лорду Кобэму. О том же, что герцог Йоркский самолично участвовал вместе с Бекингемом в аресте Элеоноры Кобэм, все дружно забыли. То есть непонятно, кто именно забыл: то ли коварный Йорк, который надеется, что «никто не узнает», то ли сам небрежный автор. Как же так? А вдруг лорд Кобэм в курсе, что именно Йорк поспособствовал аресту Элеоноры, и не пришлет войска?
И снова непонятно: если лорд Кобем (он же Кобэм) находится в Лондоне вместе с графом Уориком и охраняет монарха Генриха Шестого, то почему он только что посылал старшего сына, Эдуарда, в Кент, дабы попросить того самого Кобэма о военной помощи? В Лондон же едет Монтегью, ему куда сподручнее будет поговорить заодно и с Кобэмом.
Монтегью обещает все исполнить и уходит.
Входят сэр Джон Мортимер и сэр Хью Мортимер.
Эти Мортимеры – дяди герцога Йорка, родня, стало быть.
– Хорошо, что вы приехали, – говорит Йорк. – Королева собралась осаждать замок, так что ваша помощь пригодится.
– А мы не допустим осады, – говорит сэр Джон. – Мы дадим ей бой в открытом поле.
Йорк сомневается в затее:
– Но у нас всего пять тысяч войска, а у нее – двадцать тысяч.
– Ну и что, что пять тысяч? Подумаешь! У них начальник – баба, чего нам бояться? – самонадеянно заявляет юный Ричард.
Итак, каким Шекспир показывает нам Ричарда, младшего сыночка герцога Йорка? Задиристым, самоуверенным, нагловатым, хамоватым (вспоминаем его выходки в предыдущих сценах) и, в общем-то, не сильно умным. О физических кондициях не упоминается ни словом, ни буковкой; никакой тебе хромоты, никакого горба. Об этих дефектах говорит в приступе ярости один из персонажей в предыдущей пьесе, это правда, но что значат слова, тем паче произнесенные по злобе, с явным желанием оскорбить? Ничего! Ни в поведении юного Ричарда, особенно в боевых сценах, ни в его собственных репликах, ни в репликах близких ему людей об особенностях мальчика не говорится. Когда дойдем до пьесы «Ричард Третий», то сильно удивимся: и откуда что взялось? Может, речь идет о каком-то другом Ричарде? Да нет, друзья мои, об одном и том же: о младшем сыне Ричарда Плантагенета, герцога Йоркского. Тогда, может, боевая травма, ранение? И снова нет, недостатки врожденные. Ай да Шекспир!
Издали слышны звуки марша.
Несмотря на численное превосходство противника, Йорк не теряет надежды на победу.
– Я часто побеждал во Франции, когда враг был в десять раз сильнее. Так почему бы мне и сейчас не победить?
Ну, это, положим, сильное преувеличение во славу английской армии. Победа над многократно превосходящими силами противника во Франции известна только одна: битва при Азенкуре, состоявшаяся в 1415 году под руководством Генриха Пятого. Ричард Плантагенет, герцог Йоркский, родился в 1411 году и участвовать в этой битве никак не мог, мал был еще.