Проанализированные выше отрывки из дневника позволяют, пусть и в первом приближении, оценить саморазрушительную динамику коммунистического проекта, которая стала особенно очевидной во время Большого террора. Афиногенова никто не принуждал подчиниться законам истории, провозглашенным советскими вождями. Он сам активно создавал для себя «жизнь в истории» как высшую форму самореализации. И все же при советском строе даже идеальная субъективность, к которой стремился Афиногенов, не выходила за рамки объектного отношения со стороны Сталина, являвшегося абсолютным субъектом истории. Это объясняет, почему Афиногенов (как и другие коммунисты) соглашался с перспективой быть уничтоженным партией и оказаться на свалке истории: этот акт, казалось бы, чистого саморазрушения способствовал осуществлению исторических предначертаний, а стало быть, достижению основной цели, которой он — как субъект — посвятил всю свою жизнь.

Осенью 1937 года у Афиногенова стала нарастать уверенность, что скоро он будет вновь принят в советский коллектив. С его точки зрения, празднование двадцатой годовщины революции 7 ноября и выборы в Верховный Совет в начале декабря стали порогом перехода к новому социалистическому обществу. Он надеялся, что чистки достигнут своего логического завершения в конце 1937 года, когда возникнет новый политический строй, в котором будет действовать новое поколение «чистых» советских людей и который освободится от нечистоты прошлого. Афиногенов верил, что и он — благодаря самоочистительным усилиям — станет в этот строй. Но в конечном счете только «честная [литературная] работа» для страны обеспечит ему возвращение в советское общество, а не «письма, протесты, жалобы… Ими ничего не поделаешь — их было слишком много, этих жалоб и писем». Чтобы стать оправданной, полезной, писательская работа должна отбросить описательную модальность и нацелиться на преобразование. Этого не могли сделать жалобы и протесты, которые он сочинял после исключения из партии и в которых твердил о несправедливостях или ошибках, допущенных в его деле, обращаясь, таким образом, лишь к статичному ощущению собственного Я. Единственным приемлемым способом рассказать о себе было повествование о своем преобразовании и обновлении[480].

Конкретным замыслом, благодаря которому Афиногенов надеялся восстановиться в роли советского писателя, был замысел романа — того самого романа, наброски которого уже содержались в его дневнике за 1935 год. В конце 1937 года он начал всерьез разрабатывать этот замысел. Роман под названием «Три года» должен был охватывать период с декабря 1934 по конец 1937 года. Предполагалось, что развитие личности главного героя романа, Виктора, будет состоять из стадий падения, кризиса и последующего выздоровления. В этом романе Афиногенов хотел показать, как советские люди пережили сталинскую кампанию чисток. В 1935 году он думал обратиться в романе к проблеме утраты веры, которую писатель наблюдал у себя и у окружающих. Теперь, почти три года спустя, рассказ телеологически трансформировался в соответствии с моделью диалектического цикла «кризис — отделение от общества — синтез на более высоком уровне». Одновременно личная история автобиографического героя превращалась в исторический нарратив. Трехлетие кризиса и выздоровления Виктора соответствовало трехлетию общесоветского кризиса и его разрешения: от первых проявлений контрреволюции в связи с убийством Кирова в декабре 1934 года до победной осени 1937-го, когда новое социалистическое общество должно было освободиться от своих врагов[481].