Помню, однажды мы с приятелями стояли возле киоска и спорили, какой сироп выбрать. К киоску подошел постовой милиционер и коротко бросил продавщице: «Как всегда». Она протянула ему полстакана газировки и «лимонную» карамельку. Он выпил, крякнул, откусил половинку конфетки, но, увидев наши взоры, устремленные на него, рассмеялся и пододвинул оставшуюся половинку нам: «Закусывайте». Мы дружно отказались. «Дяденька, а почему у вас вода без пузырьков?» – неосторожно полюбопытствовал я. «А потому, пацан, что знать тебе это не положено! Мал еще!» – ответил постовой и дал мне такой подзатыльник, что навсегда отбил охоту задавать милиционерам какие-либо вопросы.

Надеюсь, вы догадались, что было налито в граненый стакан постовому. И молодой Боря Смирнов любил время от времени останавливаться возле подобных киосков, чтобы, как говорил сам Борис Александрович, «немножко побезобразничать». Случалось, идя на спектакль, он увлекался и вместо одной-двух остановок позволял себе незапланированные задержки на пути к храму Мельпомены. Помощник режиссера знал: если артист Смирнов опаздывает на «явку», надо срочно снаряжать «поисковую команду». Борис Александрович всегда ходил в театр пешком, маршрут его был досконально известен, и посланные на розыск находили загулявшего артиста если не у первого, то уж у следующего киоска наверняка.

Не могу ручаться, что проблемы с памятью возникли у Смирнова исключительно по этой причине. Но пристрастие к спиртному способствует развитию этого тяжелого профессионального недуга.

Я близко познакомился с Борисом Александровичем на репетициях спектакля по пьесе А. Арбузова «Ночная исповедь» во МХАТе. В ту пору Смирнов вел исключительно здоровый образ жизни, руководствуясь девизом: «Трезвость – норма жизни!» Больше десяти лет он не брал в рот ни капли, но, несмотря на это, с текстом всегда был на «вы».

В спектакле Б.Н. Ливанова у меня с ним была огромная сцена допроса. «На двоих». Фашистский офицер, которого играл Смирнов, спаивает молодого человека, в этой роли выступал ваш покорный слуга, пытаясь развязать тому язык, что у него в результате блестяще получалось. Интересная актерская задача: на глазах у зрителя сыграть процесс опьянения с нуля до состояния невменяемости. Казалось бы, я должен получать удовольствие от этой сцены. Но мне приходилось переживать настоящие муки.

Дуэтная сцена превращалась в «трио». Мы играли втроем: суфлер – Смирнов – я; суфлер – Смирнов – я. И так без конца. Он не мог играть без подсказки. Причем в будке непременно должна сидеть Панна Ивановна, только она, и никто другой. Иначе скандал. Да еще какой! Во МХАТе работало несколько суфлеров, но Смирнов выбрал ее и никогда не изменял своей привязанности. Мало того, на каждом спектакле в портальной кулисе устраивалась его жена с экземпляром пьесы в руках. Так, на всякий случай, «чтобы Бореньке было спокойней». Она готова была в любой момент подменить Панну Ивановну. И стоило суфлеру замешкаться, верная супруга в полный голос из кулисы подсказывала Борису Александровичу нужную реплику. Милица знала все роли Бориса Александровича наизусть – значительно лучше мужа.