Будучи неуверенным в тексте, Смирнов страшно нервничал и, чтобы оправдать «затыки», начинал играть что-то несусветное: мычал, стонал, «акал», «нукал»… И в результате не слышал, что ему подсказывает суфлер. Сердце замирало от ужаса: скажет или нет?! Выкрутится из этого лабиринта меж дометий или завязнет еще больше? И если нет, что тогда? В критические моменты выручало то, что я играл опьянение. И вместо того, чтобы произносить текст, оба артиста вдруг, не сговариваясь, превращались в глухонемых и переходили на язык жестов, сопровождая выразительную жестикуляцию междометиями: «А-а-а! Ммм! О-о-о! Гмм!» Поверьте на слово, большей муки в нашей профессии не существует.

В «Современнике» суфлеров не было. Все были молоды, никто пока не жаловался на память. Конечно, одни легко запоминали текст, но другим для этого необходимо приложить значительные усилия. К их числу относился, например, Е.А. Евстигнеев. Но Женя был фантастически одарен, он даже текст забывал талантливо. А забыв, не мычал, как мы со Смирновым, а, бесстыдно глядя в суфлерскую будку, спокойно спрашивал суфлера: «Ну?»

Однажды, на заре существования «Современника», в театре случилось ЧП: на спектакль «В поисках радости» не пришел все тот же Боря Гусев. Его отсутствие помреж обнаружил слишком поздно, когда уже дал первый звонок. Что делать? В это время в театр случайно заглянул Евгений Александрович. Все кинулись к нему: «Женя! Выручай!» Тот стал отбрыкиваться: «Вы что?! Я же ничего не знаю! Видел спектакль один раз, на генеральной!» – «Ничего, поможем, в случае чего!» – не сдавались коллеги. Сева Давыдов протянул Жене пьесу: «Вот текст. Садись в гримерную и подучи!» Ефремов пришел другу на помощь: «А ты прямо с пьесой на сцену выходи и делай вид, будто это деловая папка и ты на досуге решил просмотреть некоторые документы. Ведь ты из глухой провинции в Москву приехал, мало ли дел у тебя может быть!» Женя согласился, взял папку и пошел учить текст. Но что можно выучить за 15 минут?!

Первый выход Евстигнеева прошел на «ура». В сцене приезда родственников из глухой провинции среди общего шума и гвалта никто не заметил, что Евгений Александрович говорит совсем не то, что написал драматург. Олег Николаевич был в восторге: «Давай, Женечка! Дуй дальше!» А дальше сцена за столом, где у Женечки приличный монолог. Как он с ним справится?

Как? А никак! Евстигнеев со «Скоросшивателем» в руках, где находился текст пьесы, вышел на сцену, сел за стол, положил папку перед собой и с огромным интересом стал наблюдать за происходящим. Поскольку пьесу он так и не открыл, все приободрились: значит, уверен в своих силах, выучил монолог. Наконец дело дошло до него. Все повернулись к Евгению Александровичу в ожидании чуда. И оно случилось! Все артисты с упованием и надеждой смотрели на него, а он с нескрываемым восторгом и любопытством смотрел на них, улыбался и… молчал. 5 секунд молчал… 10 секунд… 15! По сценическим меркам, это огромная, это неприличная пауза! Все наперебой стали подсказывать Евстигнееву первые слова монолога: «Ты ведь хотел сказать… что ты очень рад этой встрече? Правда?» Евгений Александрович не издал ни звука. Так молчит рыба на берегу, так молчит испорченный телефон, так молчали на допросах молодогвардейцы.