Встретились друзья уже после войны. Зашли в ресторан. Хорошенько выпили и, на беду, столкнулись с Юриком, который на призывной пункт не пришел. Обида, боль за погибших ребят и водка сделали свое дело: надавали бывшие разведчики бывшему медалисту прилично. Проходившие мимо граждане вызвали милицию. Фронтовиков доставили в отделение. Пострадавший просил посадить хулиганов на 15 суток, но дежурный капитан, выяснив подробности происшествия, наотрез отказал ему. «Советую вам, гражданин, бежать отсюда. И побыстрее. У меня в блокаду вся семья в Питере погибла, как бы не пришлось повторно „скорую" вызывать».

Вот такой сюжет подарил нам Валера, и мы принялись сочинять. Сначала договорились о том, сколько у нас будет картин и что в каждой из них должно произойти. Потом разошлись по домам, и каждый к определенному числу должен был представить на обсуждение свою версию первой сцены. Собрания драматургической «троицы» происходили, как правило, у нас в Даевом переулке. Валера приходил на все наши сборища, иногда приносил бутылку, чаще клянчил у Светланы трешку, но ни разу ни одной написанной им строки на общий суд не представил. Хотя советы, иногда дельные, иногда бредовые, раздавал нам с Игорем щедро, не требуя благодарности. Потом Игорь женился, жена его Галя забеременела и требовала от мужа, чтобы он чаще бывал с ней. Жила она под Москвой, в Жуковском, и у Дедова не оставалось времени ни на что, кроме института и ухода за беременной женой. Так я остался один.

И этой перемене страшно обрадовался: отныне мне не нужно втолковывать Игорю, что сценично, а что не очень; полагаться на самого себя и не зависеть от вкусов и капризов человека, который знаком с театром на уровне детских утренников во время школьных каникул. К концу сезона 63/64 года пьеса была готова, и на квартире у Радомысленского состоялась читка.

Я не питал иллюзий: пьеса не удалась. Гражданский пафос у нее, несомненно, был, а вот художественность подкачала. Только финальная картина более или менее удовлетворяла меня. Остальные, так я считаю до сих пор, никуда не годились. Слишком многое в этой пьесе было умозрительно, придуманно, излишне рационально. Я писал о том, чего не знал, с чем никогда не сталкивался. Сочинял со слов других.

Молодых авторов вообще не должно быть. Если тебе не довелось родиться гением, таким, как Пушкин или Достоевский, начинай писать не раньше сорока, когда что-то уже пережито и твой жизненный опыт – не пустые слова, а понятие, за которым стоят и разочарования, и поражения, и житейские драмы, и измены, и неразделенная любовь. Все те невзгоды, которые одни делают человека человеком.