Для меня зрительный зал – это не собрание индивидуальностей, а единый организм, фантастическое существо, лишенное личностных черт и живущее по «закону толпы», которой правит не разум, а инстинкт. Почему аудитория (в удачном, разумеется, спектакле) одновременно смеется, одновременно затихает, подчиняясь воле одного человека – актера? В моей практике было всего несколько таких моментов, когда зрительный зал находился в моем абсолютном подчинении, я мог делать с ним все, что захочу. Захочу – и он заплачет вместе со мной, захочу – будет хохотать безудержно. Власть над зрительным залом! Какое это упоительное чувство!

В «Современнике» был такой спектакль – «Третье желание». Эта постановка не стала событием в театральной жизни Москвы, но играл в этом спектакле один актер, который заставлял меня всякий раз оставаться на сцене после отыгранной интермедии (я был в «Третьем желании» Слугой просцениума), чтобы насладиться, восхититься его виртуозным исполнением. Лелик Табаков! Что он творил! По сюжету слесарь-сантехник приходит в квартиру молодоженов, чтобы устранить какой-то дефект в туалете. Уже не помню, например, каким образом к нему попадала бутылка «Палинки». По-моему, слесарь просто-напросто брал ее с накрытого хозяевами стола и во время работы, между делом, тихо напивался, доводя зрительный зал почти до истерики. Никогда в жизни я не хохотал так, глядя на игру актера! Причем знал уже все табаковские «карючки», все интонации, но удержаться от смеха не мог. Играл Лелик фантастично, невероятно, непостижимо!

Он видел, что я стою в кулисе, и в тот момент, когда зрительный зал умирал от очередного взрыва хохота, поворачивался в мою сторону и, не теряя характерности сантехника, на полном серьезе, тихо произносил: «Сейчас они у меня описаются!» И, как свидетельствовали капельдинеры, после этого спектакля несколько кресел партера свидетельствовали, что Табаков успешно решал поставленную задачу.

Пусть пример курьезный, но и он показывает, какой властью над публикой обладает артист. Самый неискушенный зритель способен предугадать, что случится в следующее мгновение, и радуется своей догадке, не замечая, что без его непосредственной реакции, без его участия происходящее на сцене невозможно. Этим и отличается драматический театр от кино и телевидения, и благодаря неразрывной связи артиста и зрителя он – вечен! Кроме музыки, ни один вид искусства не дарит зрителям такой счастливой возможности быть творцами. Наравне с Чеховым. Товстоноговым и Смоктуновским.

Сейчас, работая над этими воспоминаниями, я пытаюсь проанализировать свое состояние почти пятидесятилетней давности. Казалось бы, делом жизни для меня должна была стать наша «Экспериментальная студия», но почему-то в «Современнике» я чувствовал себя дома, а в клубе на Лубянке… Нет, конечно, не в гостях, но в доме, где все время что-то не так. Открытых конфликтов между актерами не было, но ощущение постоянного напряжения во внутристудийных отношениях не проходило.