Все это я прекрасно сознавал и… страшно гордился своей плохой пьесой. Все время находил в ней нюансы, которые мне, дураку, всерьез нравились. Да, чувствам не прикажешь, авторское тщеславие раньше нас родилось.

Однако коллеги по «Экспериментальной студии» неожиданно приняли мой первый драматургический опус весьма благосклонно. При обсуждении было сказано немало хороших слов, высказана куча замечаний, за что я сердечно благодарен обоим Геннадиям – Яловичу и Портеру, Вале Бурову, Володе Пешкину и всем остальным, кто потратил время, прослушав мою писанину и высказав полезные советы и пожелания. Одно казалось странным: мой друг Женя Радомысленский хранил по поводу услышанного молчание.

После премьеры «Белой болезни» мы приступили к репетициям сразу двух спектаклей, А. Окунь сделал к ним декорации: очень красивый эффектный двухэтажный дом с якобы кирпичным забором и как бы чугунными воротами (для «Разбойника») и абстрактную конструкцию – громоздкую и, признаюсь, не слишком красивую (для «Права на жизнь»). Хотя мы дружим более 50 лет, признаюсь: декорация к моей пьесе мне не понравилась. Я смирился, но высказал свое «фе» художнику. На что Саша сразил меня наповал замечанием: «У тебя в пьесе нет образа!»

Вот те раз! «Та м все сказано», – ответил я, надувшись. «Вот именно! – подхватил Окунь. – Сказано! А надо, чтобы было видно. Понимаешь? Видно!»

Теперь я думаю: жаль, что не открыл он мне эту истину чуточку пораньше! Если бы я задумался над этим «образом», пока писал свою пьесу, может быть, и вышло бы из-под моего пера что-нибудь более стоящее.

В театре любая мысль должна иметь свое зрительное воплощение, свой образ. Посмотрите, как это решает А.П. Чехов в «Тр ех сестрах». Всего два слова: «В Москву!» – и вот он, необходимый образ… У каждого, кто смотрит спектакль или читает текст пьесы, он свой, но желание уехать в Москву – не умозрительная сентенция, а живое чувство, страстное желание, которое по законам театра должно захватить весь зрительный зал. В этот вечер все зрители должны захотеть в Москву. Даже те, кто живет на Якиманке или в Марьиной Роще. Если подобного единения не произойдет, считайте, ваша затея с постановкой «Трех сестер» провалилась. Художник и режиссер обязательно должны угадать, что хочет увидеть зритель, придя в театр, и найти этому адекватное воплощение. Тогда между залом и сценой вспыхнет, как говорил А.М. Карев, «вольтова дуга» и произойдет чудо сотворчества актеров и зрителя. Это и есть тот самый живой театр, о котором мечтали основатели МХАТа.

И еще одно замечание по этому поводу. Из собственной практики.