Считалось, что участие в народных сценах готовит молодого актера к более серьезным ролям. Приходилось терпеть и, заглушая в себе желание играть, каждый вечер приходить в театр для того, чтобы «прореагировать». Народные сцены должны подчеркивать значимость происходящих на сцене событий. Одновременный вздох толпы или наступившая вслед за эмоциональным всплеском тишина способны произвести на зрителя не меньшее, а, порой, даже большее впечатление, чем гениальная игра героя. Эти вздохи и есть то самое пресловутое реагирование. Сколько массовок я переиграл! И первая из них – Придворный в «Зимней сказке» по пьесе В. Шекспира.

О! Это был знаменитейший спектакль! Когда в первый раз, надев тяжелый, неудобный костюм Придворного, я вышел на знаменитую мхатовскую сцену и услышал, как Г.Н. Колчицкий произнес первую реплику, мне стало дурно. «Он, наверное, шутит, – подумал я. – Не может быть, чтобы артист Художественного театра так напыщенно произносил текст».

Казалось, еще чуть-чуть – и монолог превратится в оперную арию! Дальше – больше. Даже М.П. Болдуман не смог избежать искушения попробовать свой мощный бас на вокальном поприще. Пели в этом спектакле все без исключения: одни рассыпали в воздухе соловьиные трели, другие густо басили, упирая на нижнее «до». Лирические герои вовсю тенорили, злодеи баритонили, по преимуществу в нижнем регистре. А народ, то бишь мы, либо безмолвствовал, либо «гургурил»: «Что говорить, когда нечего говорить? Что говорить…» И так – без конца.

Придет время, и я волей-неволей привыкну к оперной манере некоторых мхатовских актеров, но в тот вечер такой способ игры показался мне не просто архаичным, а издевательским. Словно не было ни Станиславского, ни Немировича, ни Школы-студии, в конце концов! И меня потянуло назад, в «Современник». На его неудобной сцене не поместилась бы и десятая часть такой помпезной декорации, которую соорудил на мхатовской сцене Рындин. Но там царила Правда! Как быстро человек привыкает к хорошему! Но не беда – отвыкнешь.

Я бы очень огорчился, если вы, прочитав эти воспоминания, решили, будто в Художественном театре работали исключительно бездари, которые предали своих учителей, извратили метод Станиславского и пытались совратить с пути истинного неопытных, но талантливых. Не могу сказать, что бездарностей в театре не было. К счастью, они составляли подавляющее меньшинство. Несмотря на все вывихи и искажения, МХАТ оставался одним из лучших театров мира. Мы ругали его, считали, что он отжил свое, безнадежно устарел, что пора в его старые мехи влить молодое вино, иначе в будущем Художественно-Общедоступный ожидает глухое забвение… Но почему во время зарубежных гастролей МХАТа зрители Токио и Лондона, Нью-Йорка и Парижа приходили в восторг, со слезами на глазах просили автограф даже у исполнителей эпизодических ролей? Я сам столкнулся с этим во время гастролей в Токио.