Дальнейшее вспоминается мне смутно, словно я был в полусне. Борис Николаевич учинил мне настоящий допрос: «Сколько вам лет? Где учились? Кто был вашим мастером? Что успели сыграть? Кого из современных поэтов любите?» Я пытался внятно отвечать, а в голове у меня вертелся вопрос, который я не решился задать: «А зачем вам нужно все это знать?» Удовлетворив свое любопытство, Ливанов со всеми попрощался и исчез так же стремительно, как и появился. Я был смущен и совершенно сбит с толку.

Недоумение мое разрешилось через несколько дней, когда на доске приказов появилось распределение ролей в спектакле по пьесе А. Арбузова «Ночная исповедь». Режиссер-постановщик – Б.Н. Ливанов, а напротив персонажа по фамилии Ласточкин стояло: «Десницкий С.Г.». Неужели это случилось?! Я получил роль?.. И партнеры мои – Б.А. Смирнов, Т.В. Доронина, М.И. Прудкин. Представляете?! На сцене буду я, два народных артиста Советского Союза плюс лауреат Ленинской премии! До сих пор дух захватывает, лишь только вспомню, что я испытал, стоя у доски объявлений за кулисами театра.

У каждого артиста все сыгранные роли делятся на любимые, важные, проходные и нелюбимые. Ласточкин мог бы стать любимой ролью. Но не стал.

Ох, как трудно было играть парную сцену со Смирновым! Постоянно встревающий в наш диалог суфлер мешал так, что порой возникало трудно преодолимое желание заткнуть кляпом рот ни в чем не повинной Панне Ивановне. Но я понимал: без ее подсказок Борис Александрович вообще не скажет ни слова. Приходилось терпеть. Хорошо еще, что примерно половину нашей сцены я играл мертвецки пьяного человека, и это в какой-то мере спасало ситуацию. Особенно в те моменты, когда Смирнов, не расслышав суфлера, начинал «акать», «окать», «гмыкать».

С Татьяной Васильевной у меня тоже была дуэтная сцена. Про такие говорят – «концертная». По сюжету Доронина была моей любовницей. Я оставил ее накануне войны, а теперь в немецком плену мы встретились вновь, чтобы никогда уже не разлучаться. Трагическая смерть в финале спектакля соединит влюбленных навсегда. До слез трогательная история.

Центральным местом моей роли был монолог, обращенный к возлюбленной. Три страницы объяснения в любви без единого знака препинания! Очевидно, Арбузов хотел, чтобы это был сплошной поток чувств, лишенный привычной логики, на грани безумия, но не теряющий при этом смысла. Без остановок, без единой паузы. Задача исключительно трудная. При этом Борис Николаевич требовал, чтобы я говорил с невероятной эмоциональной отдачей. Даже спокойно прочитать три страницы текста на одном дыхании не так-то просто, а сыграть на пределе душевных сил – почти невозможно. Но стоило мне сделать хотя бы крохотную цезуру, чтобы набрать воздух в легкие, как тут же в репетиционном зале гремел бас Ливанова: «Что там опять у тебя заело?! Не останавливайся! Дальше!» Я выматывался так, что ни рукой, ни ногой пошевелить не мог. Но в конце концов сделал то, чего добивался от меня режиссер. Никогда не забуду, как был счастлив, услышав его довольный хмык: «Ну вот! Совсем другое дело! Давно бы так!»