Теперь моя жизнь была наполнена репетициями «Чайки». Такой яркий фантасмагорический художник, как Б.Н. Ливанов, не умел ходить проторенными дорожками и непрерывно искал парадоксальные решения и неожиданные ходы. Темперамент у него был бешеный, и ему казалось, все актеры должны обладать таким же эмоциональным зарядом, как он. Он требовал крупных проявлений во всем. Поэтому все люди у него в спектаклях большие, сильные, и даже те из них, рост которых значительно ниже среднего, в представлении Ливанова становились чуть ли не великанами. Он вообще любил все большое, и прежде всего большие чувства. Любил открытые страсти, громкие звуки. Очень не любил копаться в материале и все время торопил артистов: скорее, скорее к результату!

Приведу пример того, как понимал Борис Николаевич сценическую правду. Как известно, «Чайка» заканчивается тем, что Треплев убивает себя выстрелом из револьвера. Обычно шумовик за кулисами стреляет из стартового пистолета или плашмя бьет доской по столу. У нас в спектакле А.П. Акимов, стоя в ближней к зрителям кулисе, стрелял из двух стартовых пистолетов в лист железа. Звук был такой силы, будто Треплев стрелялся из гаубицы. А Дорн, услышав этот грохот, говорит: «Должно быть, в моей походной аптечке что-нибудь лопнуло». Через минуту возвращается и говорит: «Так и есть, лопнула склянка с эфиром». Это было слишком: с таким грохотом склянка лопнуть никак не могла. Я обратился к Ливанову: «Борис Николаевич, у нас такой… замечательный выстрел, а Дорн говорит, что лопнула склянка. Одно с другим не стыкуется». Режиссер критически оглядел меня с ног до головы: «Мальчишка! А ты иногда можешь полезные советы давать!» И крикнул из зала исполнителю роли Дорна: «Лев Васильевич! Тут Сережка совершенно верно подметил, вы выходите и говорите: «Так и есть, лопнула склянка с эфиром». Неверно, голубчик. У вас и склянка маленькая, и эфир какой-то безобидный. Ни в коем случае! Надо выйти и сказать: „Лопнула склянка! – И он руками нарисовал в воздухе неведомый сосуд литров на десять, а то и больше. – С эфиром!!!"» А это слово Ливанов произнес с такой устрашающей интонацией, что мурашки по телу пробежали, и воображение нарисовало жуткую картину гибели всего живого на Земле… Я понял: делать замечания такому огромному художнику, каким был Борис Николаевич, занятие бессмысленное и вредное.

Мышление его было настолько парадоксальным, что временами я терялся. Треплев в его спектакле стрелялся на улице, хотя у Чехова в ремарке сказано: «…отпирает правую дверь и уходит». В конце концов, я не выдержал и спросил: «Почему на улице?» Борис Николаевич саркастически усмехнулся: «Нет, ты не художник. Мыслишь примитивно, фантазия убогая. Очень жаль! А ты представь: ветер, дождь, все лужи черные… И только одна – красная! В ней лежит Костя Треплев. Представляешь, какая красота?!» Он даже причмокнул от удовольствия. Самое интересное в этой истории то, что красную лужу видел только Борис Николаевич. Я спрашивал всех знакомых, бывших на спектакле, и все они недоуменно пожимали плечами. Почему-то о таком варианте финала пьесы они не думали. Так, может быть, зря Треплев уходил не в правую дверь, а на улицу, в дождь и непогоду? Нет. Ливанов имел право видеть эту картину такой, и никто не мог ему помешать!