Вечером после спектакля все собрались в номере помощника режиссера Тани Межиной, чтобы отметить день ее рождения. Как всегда, было весело. Однако впечатление от поездки в Хатынь оказалось настолько сильным, что все мы нет-нет да и возвращались мысленно к тому, что довелось испытать нам сегодня утром. В конце концов общее настроение выразил Гена Кочкожаров. Посреди всеобщего веселья он вдруг встал и произнес серьезный и проникновенный тост: «Сегодня утром я понял, какую огромную плату заплатила Беларусь за свое избавление от фашизма. В этой священной земле лежат мой дед и мой отец. Не напрасно они отдали свои жизни.

Выпьем в память всех, кто сложил свои головы за то, чтобы эта земля навсегда была свободной». Все, не чокаясь, выпили, многие полезли за носовыми платками.

Утром, когда Гена под музыку из репродуктора делал утреннюю зарядку, его сосед Виктор Петров спросил: «Генаша, а ведь твой отец, по-моему, жив?» – «Конечно, жив!» – бодро ответил Кочкожаров. «И дед тоже, насколько я слышал, на здоровье на жалуется?» Геннадий излучал неиссякаемый оптимизм: «Дед у меня кремень!» – «Так зачем же ты их обоих вчера в эту священную землю закопал?» – не без ехидства спросил Виктор. Гена вспомнил вчерашний вечер, свой проникновенный тост, страшно смутился и попросил своего соседа: «Ты только, пожалуйста, никому про это не говори». Вот что такое актерская фантазия, вера и полное погружение артиста в предлагаемые обстоятельства!

В феврале 69 года мы отправились в Ульяновск.

И неудачник платит!

Вадим Коростелев написал пьесу о декабристах под названием «Через 100 лет в березовой роще» и предложил ее театру. Пьеса была рассчитана на молодых исполнителей, и, помня мой режиссерский дебют в Школе-студии, он настоял на том, чтобы спектакль поставил я. Мне следовало кричать «ура!», а я растерялся. Одно дело дипломный спектакль, совсем другое – постановка во МХАТе. Но мало этого, в «Современнике» уже шел спектакль о декабристах по пьесе Л. Зорина, значит, хочу я того или нет, но мне придется конкурировать с Ефремовым. Ничего себе!

Успокаивало одно: пьеса Зорина имела политическую окраску, это была попытка перебросить мостик из 1825 года в наши дни. У В. Коростелева в основе сюжета была история любви. В любом случае спектакли получились бы разными.

Одно обстоятельство тревожило меня. Работу непременно должен был курировать кто-то из руководящей троицы народных артистов СССР: Кедров, Ливанов или Станицын.

Пьеса Коростелева была слегка вычурной, как и вся его драматургия. По моему убеждению, к ней нельзя было применять привычный мхатовский метод. К ней надо было найти свой ключик.