После окончания спектакля зрители устроили овацию. Скандировали: «Браво!» – и Ливанов выходил на поклоны довольный и счастливый. Мог ли он предположить, что это его последний спектакль в жизни?

А спектакль и в самом деле был весьма недурен! Он прошел больше 250 раз, и когда через четыре года после смерти Бориса Николаевича, в 1976 году, театр поехал в Болгарию и Грецию, Ефремов включил его в гастрольный репертуар. Это было признание художественных достоинств спектакля.

Для меня ливановская «Чайка» стала одним из главных спектаклей в моей актерской биографии – я сыграл в этом спектакле все мужские роли. Все без исключения. А началось это неожиданно. В Минске были объявлены три спектакля. Буквально в день отъезда Калужский сообщил мне, что у Коли Алексеева инфаркт, и завтра играть Медведенко некому. Как быть? Я спросил, почему он обращается ко мне. Решать эту проблему должен Ливанов, и никто другой. «А я его уже спросил», – ответил Александр Евгеньевич. «И кто Медведенко?» – не выдержал я. «Медведенко? – Казалось, он из меня душу вынет. – Ты. Текст успеешь выучить?» Я вздохнул с облегчением. Всю пьесу я знал наизусть, ничего учить не надо было. И на следующий день сыграл Медведенко. Жаль, Ливанов не видел, а не то остался бы доволен.

После спектакля девочки-театралки пробрались за кулисы, чтобы взять у артистов автографы. Подошли ко мне, я раскрыл программку и обнаружил, что сегодня в спектакле артист Десницкий не был занят. Не задумываясь, взял ручку и расписался: «Н. Алексеев». А как только Николай Павлович вышел из больницы, потребовал у него сатисфакции: «Мало того что играл я гораздо лучше тебя, сделал все возможное, чтобы твоя артистическая слава взлетела на небывалую высоту! Минские девчонки до сих пор уверены, будто видели на сцене Николая Алексеева. С тебя причитается!»

Во время этих кавалерийских гастролей нам всем довелось испытать самое настоящее потрясение: мы увидели Хатынь! Если память мне не изменяет, создатели этого мемориального комплекса получили Ленинскую премию. Заслуженно получили. Казалось бы, ничего особенного: на пустом пространстве стоят стилизованные печные трубы, как это всегда бывает, если деревня выгорает дотла. А наверху этих труб свободно подвешены колокола, которые от ветра постоянно звонят. То тихо, то громче… Пробуждая в душе щемящее чувство невосполнимой утраты. И единственная скульптурная группа: старый жилистый дед, который держит на руках тело убитого фашистами внука. В глазах старика застыла такая нечеловеческая мука, что слезы сами собой навернулись на наши глаза. Экскурсовода с нами не было, никто нам ничего не рассказывал, но это-то и хорошо: каждый пережил трагедию белорусского села по-своему, у каждого это священное место пробудило в душе свои сокровенные чувства. И не было на этой экскурсии места формальной показухе.