Почему я забыл все подробности юбилейного вечера? Наверное, потому, что ничего интересного, оригинального там не было. Помню только, что глаза у наших «стариков» были печальными, а радость – показной. И еще помню, как я, глядя со сцены в зал, отыскивал в бельэтаже то место, где сидел ровно десять лет назад и завидовал тем, кто находился на сцене. Казалось, это было вчера, а между тем десять лет промелькнули как во сне, и сегодня Сергей Глебович один из тех, кому студент 1-го курса Школы-студии Сережа Десницкий так отчаянно завидовал. Как быстро бежит время и как это трагично, что вместе с убегающим временем уходят от нас скромные работяги, те, кто отдал этой сцене свои нервы, здоровье и в конце концов коротенькую жизнь и кого ожидает в будущем забвение, если их не причислят к сонму бессмертных. Впрочем, и великие умирают в памяти последующих поколений. Спросите нынешних двадцатилетних, кто такие Кторов, Болдуман или Грибов. Если двое из десяти смогут хоть что-то сказать о них, считайте, вам повезло. Потому и пишу я воспоминания, чтобы удержать в памяти хотя бы тех, кто возьмет в руки эти книжки, имена актеров с которыми свела меня судьба в Московском Художественном театре.

Ливанов поставил «Чайку» за три с половиной месяца. На премьере Борис Николаевич страшно волновался, доставал из кармана платок и протирал им свою блестящую лысину, нервно ходил по коридору, время от времени заходя то в гримерную к Губанову, то к Колчицкому, садился на диван, снова вскакивал и выходил в коридор: места себе не находил. После третьего звонка мы вошли в зал и сели на режиссерские места в седьмом ряду. Честно говоря, я пожалел, что согласился сидеть рядом с ним. Только погас свет и зазвучала музыка, Ливанов начал вертеться в своем кресле, все время толкая меня локтем или плечом, так что к антракту вся правая половина у меня болела. Поскольку премьеру мы сыграли зимой, в зале было много простуженных. Они часто чихали и кашляли.

Борис Николаевич каждый чих воспринимал на свой счет: «Нарочно кашляет! Подсадили!» Когда заканчивалась очередная картина или в сцене была эффектная точка, кто первым начинал аплодировать? Правильно. Режиссер-постановщик. Только он старался делать это по возможности скрытно: опускал свои большие руки вниз и хлопал практически под зрительским креслом. Одним словом, вел себя как дитя малое. А в конце первого акта спектакля после реплики Нины Заречной: «Сон!» – повернулся ко мне и довольно громко спросил: «Неужели это я поставил?» Пришлось мне на полном серьезе ответить: «А кто еще на такое способен?!» И он, страшно довольный, твердо сказал: «Никто!»