Кроме того, все хотели сидеть в креслах, но кресел было не больше дюжины, остальным достались стулья с мягкими сиденьями и гобеленовой обивкой. Вполне приличная мебель из разных спектаклей. Но некоторые усмотрели в этом дискриминацию. Именно это слово употребил один новоиспеченный народный артист, бросая горький упрек в адрес несчастного Александра Евгеньевича. Во-вторых, начались нервные восклицания в форме вопросов: «Почему этот сидит здесь, а я там?!» И сколько бы Калужский ни объяснял, что «этот» проработал во МХАТе на полтора месяца дольше, чем задающий вопрос, напряжение только нарастало. Начались «самозахваты» мест. Не дожидаясь, когда заведующий репконторой назовет его фамилию, артист сам выбирал себе место и садился, несмотря на возмущение и протесты того, чье место он занял. Тогда Ливанов вынес из-за кулис старую, колченогую табуретку и, поставив ее в самом центре перед онемевшими от подобной наглости народными, спокойно сел спиной к труппе, закинув ногу на ногу. Гордый и прекрасный, он бесстрашно смотрел прямо перед собой. Мы, сидя наверху, почти под самыми колосниками, веселились вовсю. Наши старшие товарищи преподали нам наглядный урок этики «по Станиславскому».

В конце концов Бориса Николаевича уговорили пересесть в кресло, ему полагавшееся, а табуретку быстренько убрали и спрятали подальше, чтобы не искушала она своим видом обиженных артистов. Но что самое интересное: поступок Ливанова несколько остудил страсти, и дальнейшая рассадка проходила уже в более спокойной обстановке. Фотограф снял несколько дублей, зафиксировав на фотопленке этот исторический момент, и все разошлись немного возбужденные, но с сознанием исполненного долга. Как-никак мы попали в историю Художественного театра.

С утра 26 октября эпицентр юбилейных торжеств переместился в нижнее фойе. Длинной цепочкой с адресами под мышкой и букетами цветов в руках сюда потянулись представители предприятий и организаций. Наши ведущие артисты, заранее натянув на постные лица приветливые улыбки, выступали в роли радушных хозяев. Список тех, кто на торжественном вечере будет поздравлять МХАТ со сцены, был строго ограничен и утвержден в ЦК партии. Остальным предоставлялась возможность зачитать приветственные адреса и вручить подарки с 11 до 15 часов в нижнем фойе Основной сцены.

Не помню, кто мне это рассказал, но будто бы на одном из юбилеев театра колхозники преподнесли в подарок труппе доильный аппарат. Сколько ни убеждал дарителей администратор Эдельман не выходить с этим аппаратом вечером на сцену, они его не послушались и в присутствии самого Сталина выволокли аппарат на всеобщее обозрение. Под бурные аплодисменты и хохот всего зрительного зала торжественно всучили его О.Л. Книппер-Чеховой, которая страшно растерялась, вертела в руках присоски для коровьего вымени и никак не могла понять, что она должна с ним сделать? Рассказывают, будто бы, глядя на эту трогательную картину, громче всех смеялся и аплодировал товарищ Сталин. Но самое смешное будто бы случилось потом. При выходе из театра крепкие молодые люди в штатском рассадили колхозников по машинам и куда-то увезли. С тех пор и была введена строгая цензура на все, что говорилось со сцены, что преподносилось на сцене и о чем думалось за кулисами.