Наиболее близкие отношения у меня в это время были с Борисом Николаевичем, и все ждали, что я выберу его. Но я выбрал Станицына. Почему? Боялся, что Ливанов подавит меня мощью своей индивидуальности и это будет не мой спектакль, а его. Виктора Яковлевича я совсем не знал, но он казался мне более терпимым, тихим и спокойным человеком. Во всяком случае, ливановского буйства в нем не было. Он не станет вмешиваться в мой замысел, а если что, и подскажет, это будет лишь на пользу спектаклю. Так мне казалось. Глупец!

На время минских гастролей репетиции пьесы пришлось приостановить, но Виктор Яковлевич предложил в мое отсутствие порепетировать сцену Мирошниченко – Абдулов. Я согласился, но, когда через неделю вернулся и посмотрел, что они без меня сделали, пришел в ужас. Все то, против чего я так упрямо боролся, расцвело в трактовке Станицына пышным цветом. Иру он усадил в кресло и заставил вышивать. Ребята выглядели органичными, сцена производила приятное впечатление, но была лишена смысла. Разве станет женщина вышивать, если ее любимому грозит смертельная опасность?! Напряжение исчезло, осталась вышивка крестиком, о чем я сказал Виктору Яковлевичу. Станицын, чрезвычайно довольный тем, что он и артисты сделали, обиделся. «Я хотел помочь тебе, вдохнуть жизнь в твои мертворожденные схемы, – выговаривал он мне, не скрывая обиды. – Что ж, делай все сам, я тебе не нужен!» Он церемонно со всеми попрощался и отправился домой «ко щам», как любил выражаться.

Я остался один и обрадовался: теперь никто не станет мешать мне. Какой же я был самонадеянный идиот! Не подумал о том, как Станицын будет принимать наш спектакль. Допустит ли он, чтобы «мертворожденные схемы» вышли на сцену МХАТа? Вместо помощника я обрел еще одного недоброжелателя. Борис Николаевич наверняка затаил обиду из-за того, что я предпочел Виктора Яковлевича. Что касается Кедрова, я знал, он присоединится к тем, кто окажется в большинстве. Стало быть, у меня не было шансов?

Я очень рассчитывал на поддержку Коростелева, ведь он был кровно заинтересован в том, чтобы спектакль вышел. Но не догадывался о том, какую интригу плетет Ушаков и против меня, и против нашей работы? Зачем? Не знаю, но интрига эта заключалась в том, чтобы не дать драматургу присутствовать на прогоне, где решалась судьба спектакля. После того, как нас закрыли, я позвонил Коростелеву и спросил, почему его не было на таком ответственном показе? Драматург удивился: «Но ведь руководство будет смотреть вас завтра. Меня Константин Алексеевич лично пригласил». Вот как бывает в театре! Взрослые, уважаемые люди врут и не краснеют. Наша работа была заранее обречена.