В том-то и дело, что не мог. Почему? Мне кажется потому, что Художественный театр перестал быть Художественным! Политически выдержанный, благонадежный, но весьма далекий от тех идеалов, которые пытались заложить в основание театра его создатели. Здание МХАТ сохранил, а жизнь «человеческого духа» утратил. Ученики основателей предали заветы учителей забвению, а предательство никогда безнаказанным не остается. Руководители театра просто забыли, что российская интеллигенция никогда с властью не заигрывала. Она всегда пыталась сохранить независимость.

Попытка угодить «начальству» превращает творческую личность в раба. Но мхатовцы были приучены дружить с властью. Высокие оклады, 56 дней отпуска, дачи, квартиры, машины, звания, награды… Забавно, но большинство льгот и привилегий, которыми пользуется даже нынешнее поколение артистов, было подарено театру товарищем Сталиным. Вот и получаем мы то, чего не заслужили, а это развращает.

Между тем творческий потенциал Художественного театра по-прежнему был огромен. Отсюда труднообъяснимый парадокс: триумф в Японии и полупустые залы дома. В чем же дело?

С душевным трепетом вспоминаю культпоходы, когда на спектакли в организованном порядке на автобусах привозили то солдат, то жителей Подмосковья, то учащуюся молодежь. Дирекция пыталась хотя бы таким примитивным, варварским способом заполнить пустующие места на вечернем спектакле. Солдатики, приходя в театр, хотели только одного – выспаться. Мхатовские кресла, жесткие, с деревянными спинками, совершенно для этого не подходили, но, несмотря на такое неудобство, как только гас свет, доблестные защитники Родины начинали посапывать, причмокивать, посвистывать, а то и похрапывать. Мы на них не обижались, понимая, как нелегка солдатская доля. Труднее было играть, если зрительный зал заполняли жители Подмосковья. Для них главным было «отовариться» в московских магазинах, и в театр они приходили вымотанные, уставшие от дневной беготни, а если продовольственный «шопинг» был не слишком удачным, то люберчанки или подольчанки громко выражали свое недовольство. Но самой дикой публикой была наша учащаяся молодежь, особенно ребята из ПТУ (профессионально-технических училищ). Стадо бизонов из южно-африканских прерий не производило такого устрашающего впечатления, как толпа пэтэушников, занимающая места в зрительном зале. Капельдинеры их боялись. Все прелести игры для этой публики я познал на собственной шкуре, поскольку играл Актера в «На дне».

Советские школьники предпочитали посмотреть спектакль, чем тратить время на прочтение литературного произведения. Пьесы, включенные в школьную программу по литературе, пользовались особым спросом. Артисты, занятые в этих пьесах, знают, каково это играть спектакль, когда восемьдесят процентов зрителей, сидящих в зале, составляет молодежь в возрасте от 14 до 16 лет. Они не просто шумят и громко переговариваются между собой, мешая артистам, во время спектакля они живут своей обособленной жизнью, как будто бы все то, что происходит на сцене, их совершенно не касается. А артисты на сцене стараются, и чем громче шум в зале, тем больше душевных сил затрачивают они на то, чтобы заставить публику хотя бы просто послушать, что они говорят. А.Н. Грибов учил нас: «Никогда не заигрывайте перед публикой. Они шумят, а вы играйте потише. Не слушаются? А вы еще тише. А коли и это не помогает, иногда бывает очень полезно совсем замолчать и тоже заняться каким-нибудь своим делом. Например, пятно на рукаве начать оттирать или узелок на ботинке развязать. Безотказно действует».