Недаром в его арсенале едких острот столько горьких шуток по поводу своего положения в родном театре. Репетируется пьеса М. Горького «Враги». В театральном расписании появляется объявление: ««Враги» – прогон в гримах и костюмах». Ливанов в буфете сидит за столиком, пьет кофе. Звенит третий звонок. Борис Николаевич отодвигает от себя чашечку, встает и объявляет во всеуслышание: «Пойду посмотрю на своих врагов в гримах и костюмах!»
Мы смеялись над этими шутками, не слишком задумываясь над тем, каково ему жить в такой чудовищной изоляции. Одиночество гибельно для художника, но предательство близких друзей еще страшнее: оно наносит такую душевную травму, которая может убить. Что и случилось. Всего через два года.
Молодежь любила Ливанова. Мы искренне верили, что под его руководством ситуация в театре изменится в лучшую сторону. Улучив момент, я поздравил его с предстоящим назначением. Борис Николаевич досадливо отмахнулся: «Никогда и никого не поздравляй заранее. Дурная примета. Выйдет приказ министра, тогда и поздравишь, а не то… Мало ли что?»
И ведь прав оказался. Дурная примета сработала. Но пока ничто не обещало ему поворота судьбы в другую сторону. Будущее представлялось ясным и безоблачным, и по окончании гастролей Ливанов, не заезжая в Москву, отправился отдыхать в Гурзуф, чтобы набраться сил. Впереди, как он полагал, предстоял трудный, насыщенный сезон. Он не знал, что борьба еще не окончена, что за его спиной зреет заговор и его бывшие товарищи собираются дать ему бой – «последний и решительный». И, пока он, полный планов и замыслов, ехал вместе с Евгенией Казимировной на юг, они поспешали в Москву, где на квартире у М.М. Яншина будут решаться судьбы многих людей. Мхатовские «дубы» готовили и Ливанову, и всему советскому театру огромный сюрприз.
…Мы уезжали из Киева поздней ночью на проходящем поезде из Одессы. За окном уже занималась утренняя заря, на душе царил мир и покой, будущее представлялось светлым и радостным. Ах, если бы я знал, что ждет меня впереди! Если бы знал!
Из пятой книжки воспоминаний Страсти по Олегу (сентябрь 1970 г. – май 1982 г.)
Из пятой книжки воспоминаний
Страсти по Олегу
(сентябрь 1970 г. – май 1982 г.)
Как ныне собрался Ефремов Олег…
Как ныне собрался Ефремов Олег…
Это всего лишь театральное предание, не более того.
По свидетельству очевидцев, уже в студенческие годы Олежка Ефремов в творческом плане выделялся среди сокурсников и все, в том числе и он сам, были уверены: после окончания Школы-студии место в труппе Художественного театра ему забронировано. И вдруг!.. Как гром среди ясного неба – Ефремова во МХАТ не берут!.. В интервью накануне своего 70-летия Олег Николаевич признался, что тогда он эту новость воспринял, как потрясение. Чтобы привести его в чувство, друзья весь день прогуливали его по Москве, не давая остаться наедине с собой: боялись, как бы он глупостей не наделал. «Я был ошарашен, потому что, пока учился в студии, все время шли разговоры о том, что я буду играть в театре, где меня нужно попробовать», – с горечью говорил он все в том же интервью. Сама О.Л. Книппер-Чехова опекала Олега и однажды даже пригласила его вместе с женой отдохнуть на даче Антона Павловича в Аутке. Конечно, для него решение руководства МХАТа было равносильно катастрофе! Рухнули все честолюбивые планы, и, вместо того чтобы творить на «главной сцене страны», юному дарованию пришлось примириться с положением артиста Центрального детского театра, куда, кстати, его тоже приняли со скрипом, только благодаря настойчивости В.Я. Виленкина, который уговорил худрука этого театра, Ольгу Ивановну Пыжову, взять Олега Ефремова. Его первая жена, Лиля Толмачева, утешала его: «Ничего, Олежка, ты еще въедешь в этот театр на белом коне!»