После Тарасовой выступили: секретарь парторганизации театра А.И. Степанова (ведь не может товарищ Ефремов обойтись без партийной установки, тем более в преддверии ХХIV съезда КПСС?) и М.И. Прудкин – один из главных закоперщиков «дворцового переворота» во МХАТе. Марк Исаакович, безусловно, сознавал свою историческую роль в осуществленном заговоре и потому весь светился изнутри и снаружи. Речи обоих ораторов оригинальностью не отличались: обыкновенный набор штампованных фраз и невероятный оптимизм в каждом слове, в каждой интонации. Еще бы! Во МХАТе сегодня праздник! С понедельника мы начали новую жизнь!

Почему-то поначалу каждый из нас полагал, что Ефремов пришел в театр специально для того, чтобы «сделать лучше именно ему». Во всяком случае, втайне все надеялись на это. Лишь очень немногие провидели: в будущем всех ждут очень крутые перемены. Но высказывать свои опасения никто вслух не решался, а если бы такой смельчак все же нашелся, его никто бы слушать не стал. Зачем самому себе в такой день настроение портить?

На этом торжественная часть «иудина дня» завершилась, и в нижнем фойе после двадцатиминутного перерыва Ефремов прочитал пьесу одного из своих любимых драматургов Александра Володина «Дульсинея Тобосская».

Честно скажу, на меня пьеса особого впечатления не произвела. И «Пять вечеров», и «Старшая сестра», и особенно «Назначение» мне казались произведениями, заслуживающими гораздо большего уважения, чем не слишком удачный пересказ великой истории Дон Кихота с экивоками в сторону современности. Я пьесу не принял и не понял, почему именно с нее Олег Николаевич хочет начать свою творческую работу во МХАТе? Выбор его казался мне неудачным.

Впрочем, я вообще был в каком-то внутреннем раздрызге. Решение Ефремова оставить дом на площади представлялось мне каким-то диким, ни с чем не сообразным. Мне казалось, это то же самое, как если бы О.Н. бросил на произвол судьбы своего ребенка, который хотя и встал уже на ноги и говорить научился, но все еще нуждается в отеческой заботе и опеке. Мне представлялось, что с уходом Олега Николаевича «Современник» рухнет, развалится по частям. Картины одна другой ужасней рисовались в моем воспаленном воображении… Какое счастье, что я ошибся!..

Значительно позже я узнал, что Ефремов предлагал «Современнику» в полном составе перейти вместе с ним во МХАТ, то есть образовать очередную студию Художественного театра, но подавляющее большинство его бывших соратников отказалось последовать за своим вожаком, а кто-то даже назвал его предателем.