Она еще что-то говорила, убеждала, просила, но я не слушал ее, потому что понял: мне действительно надо бежать отсюда. И как можно скорее. Провести ночь рядом с этой бессовестной женщиной было выше нравственных и физических сил. В горе надо или быть одному, или разделить его с человеком, который понимает и искренне сочувствует тебе. У меня не могло получиться ни то, ни другое. Госпожа Элькун была неспособна сопереживать кому бы то ни было, она могла жалеть только себя.

Вернулась медсестра, я вновь обрел свободу, и мое пребывание в госпитале стало совершенно бессмысленным.

«А вы? – полюбопытствовал я. – Тоже собираетесь уехать в Москву?» Мужественная женщина смертельно обиделась. «Неужели ты считаешь меня способной на такую подлость? – спросила она, смерив меня презрительным взглядом. – Я останусь с ним до конца!» В ее ответе было столько благородного негодования, столько презрения ко мне, что я почувствовал, как краска стыда заливает мои щеки. «Простите», – промямлил я, поцеловал отца в ледяной лоб, и… Да, представьте себе, я уехал. О чем потом горько пожалел.

Рано утром на Дмитровском раздался телефонный звонок. Еще не сняв трубку, я знал, какое сообщение меня ожидает. «Сергей, это Виктор Байбиков, – услышал я на другом конце провода знакомый голос. – Глеб Сергеевич умер сегодня ночью. Высылаю за тобой машину, продиктуй точный адрес. В Серебряном переулке в поликлинике ты должен взять справку и в Киевском ЗАГСе оформить свидетельство о смерти. Все остальное мы берем на себя. Больше ни о чем ни тебе, ни Глебу заботиться не придется». Я продиктовал Виктору свой адрес, но прежде, чем повесить трубку, спросил: «Скажи, тебе сообщила о кончине отца его жена?» Байбиков хмыкнул: «Нет, мне позвонил его врач, Юрий Николаевич, а Зоя Аркадьевна не подходит к телефону. Спит, наверное. Попробуй к ней дозвониться, надо Глебу сообщить, а как его найти, я не знаю. Ну, желаю успеха!» Закончив разговор с ним, я наудачу набрал номер отцовской квартиры на Смоленской набережной. Неожиданно мне повезло: я дозвонился с первого раза. «Я вас слушаю». Голос женщины, ставшей вдовой генерала Десницкого, звучал на удивление спокойно, но когда я сообщил ей печальную новость, в моей мачехе опять проснулась плохая актриса, которая попыталась изобразить некое подобие безутешного горя. Квакающее бульканье, очень похожее на бурление неисправного туалетного бачка, очевидно, должно было убедить меня, что свежеиспеченная вдова рыдает. Я спокойно подождал, пока представление закончится, узнал у нее, как найти Глеба, и повесил трубку.