И я засел за письменный стол, чтобы написать тексты интермедий, поставив перед собой задачу ничего не сочинять, а использовать только тексты Метерлинка. Пьеса у него очень большая. Помимо уже упомянутых сцен, драматург написал «Царство будущего», «Сады блаженств», «Лес» и «Кладбище». Я принялся компоновать целые куски и даже отдельные реплики из этих картин, так чтобы ни у кого не возникло даже тени подозрения, будто такого текста прежде в спектакле не существовало. И если вы сегодня захотите посмотреть «Синюю птицу», которая по-прежнему идет во МХАТе на Тверском бульваре, знайте: все тексты интермедий написаны мною. Говорю об этом потому, что моей фамилии ни в афише, ни в программке вы не найдете. Почему? Я, конечно, знаю ответ, но вы все же спросите лучше об этом Татьяну Васильевну, потому что я лишний раз боюсь ее оскорбить и быть слишком необъективным.

На долгие годы, вплоть до разделения театра на две половинки – «женскую» и «мужскую», «Синяя птица» стала моей радостью, болью, источником моих непрерывных забот и постоянных волнений. За это время мне посчастливилось записать на фирме «Мелодия» альбом из двух виниловых пластинок. Поскольку эта работа к театру имела весьма косвенное отношения, я исполнил свою мечту: в этом варианте спектакля есть сцена «Лазоревого царства». Значит, все-таки усилия, потраченные на мою неудачную попытку вернуть на сцену театра то, что ему принадлежит и что когда-то составляло его славу, не пропали даром. Уже хорошо.

Кроме того, мы торжественно отметили 1000-е представление «Синей птицы». Для русского драматического театра это фантастическая цифра. Рекорд, который никогда не будет побит. Празднование такого знаменательного события проходило с подобающим размахом. Во-первых, была выпущена юбилейная афиша и напечатана специальная программка.

Во-вторых, впервые за последние десятилетия это был вечерний спектакль, который начинался в 19.00. Несмотря на это, в зале, конечно, присутствовали дети, но большинство зрителей, пришедших в этот вечер на Основную сцену МХАТа, составляла взрослая публика. Дамы в вечерних платьях, мужчины в строгих костюмах, в правительственной ложе министр культуры СССР, в первых рядах партера ведущие критики и просто доброжелательно настроенные театралы, то и дело вспыхивают блицы фотокамер, телевизионщики настраивают камеры, установленные в зрительном зале… Все это, вместе взятое, сразу придало заезженному детскому утреннику необычайную торжественность.

Перед началом мне, правда, пришлось испытать несколько тревожных минут. По случаю такого сверхординарного события в составе спектакля значилась фамилия Н.Н. Озерова, на мой взгляд, лучшего исполнителя роли Хлеба. Утром в день спектакля он был в Стокгольме, откуда накануне вел репортаж о хоккейном матче, но к началу обещал обязательно прилететь. На всякий случай я вызвал в театр Володю Привальцева, который тоже играл эту роль, чтобы он подстраховал Николая Николаевича. Мало ли что могло случиться: нелетная погода, пробки на дорогах или что-нибудь еще в этом же роде. В начале седьмого в репконторе раздался телефонный звонок: звонил Озеров. Он сообщил, что находится в аэропорту Шереметьево и через полчаса будет в театре. Я молился, чтобы по дороге с его машиной ничего не случилось, то и дело поглядывая на часы. Володя, одетый в костюм Хлеба, но пока не загримированный, сидел в закулисном фойе и тоже ждал. Полчаса прошло, а Озерова все не было. Решили ждать до без пяти семь, после чего Алексей Мокеевич должен был начать гримировать Привальцева. Николай Николаевич появился в театре за шесть минут до начала спектакля. Потный, взъерошенный, задохнувщийся от быстрой ходьбы, он прямехонько побежал в свою гримуборную, на ходу стаскивая с плеч дубленку и расстегивая пуговицы на рубашке и брюках. Было непостижимо, как довольно тучный человек способен передвигаться в пространстве с такой поразительной легкостью, что казалось, ноги его не касаются паркета.