Риветт видел мир как огромный заговор – Шаброль был уверен, что если заговор и существует, то это заговор глупцов и лицемеров, непобедимый, поскольку глупость непостижима, а лицемерие беспощадно.

Даже изменял принципам «волны» Шаброль на свой лад. «Предательство» Годаром всех ее заповедей, эффектное и меркантильное, стало в 1963 году газетной сенсацией: патентованный маргинал согласился на миллионный гонорар от продюсеров-акул Понти и Левина за экранизацию романа Альберто Моравиа «Презрение» со звездным актерским составом. «Предательство» Шаброля граничило с мазохизмом. Он не возносился в традиционную киноиерархию, как Годар. Он нырял на ее дно, ставя в середине 1960-х мусорные триллеры о спецагенте по кличке Тигр. Не чуждый притворному самоуничижению, уверял, что просто никогда не говорил продюсерам «нет» и вообще весь из себя такой нестроптивый профессионал, чуть ли не пролетарий киноиндустрии. Все было гораздо проще: cherchez la femme. Шабролю приходилось снимать черт знает какую заказуху – от которой он, впрочем, никогда впоследствии не отрекался, – когда очередной развод ставил его на грань финансовой пропасти.

Обжора, курильщик, любитель вина и ловелас, он казался образцовым буржуа. По молодости числился католическим критиком и режиссером. В совместной с Трюффо книге о Хичкоке придумал образцово-религиозную интерпретацию его творчества, да и «Красавчик Серж» был, по большому счету, притчей о современном святом. Но, словно проверив католическую мораль на излом, приложив ее к реальности, разочаровался и с тех пор крайне скептически относился к религии как таковой.

Искреннюю скорбь по поводу смерти Шаброля выразил его однокашник по юрфаку Жан-Мари Ле Пен. Шаброль, вращавшийся в юности в ультраправых кругах, некогда подбивал его сбегать с лекций – смотреть нуары. Но уже в самом начале режиссерской карьеры язвительно вывел таких светских фашистов, как Ле Пен – да и таких, каким он сам многим казался в юности – в «Кузенах» (1959). Позже смонтировал документальный фильм «Око Виши», где назвал эпоху пронацистского режима Виши временем, когда на поверхность всплыло все ему ненавистное.

«Я всю жизнь боялся быть буржуа, но заметил, что все-таки я не буржуа, поскольку, когда я обедаю с ними, понимаю, что не люблю то, что любят они, – деньги, награды», – вздохнет он с облегчением уже в шестидесятилетнем возрасте. Можно было бы порадоваться за дядечку, избавившегося наконец от своих страхов. Но, увы, он был не просто буржуа, а великим Буржуа французской культуры. Он слишком хорошо знал механизмы буржуазного сознания, понимал, что классовая алчность, глупость и лицемерие беспредельны и безжалостны, и завороженно ужасался своему знанию. Респектабельные люди были для Шаброля априори под подозрением: если они еще не совершили преступления в реальности, то наверняка совершали в душе. И в любом случае – готовы переступить через кровь.