Ляля стала помогать ей укладывать вещи, затем словно бы оцепенела, что не предвещало ничего хорошего. Ведь Мария знала сестру. И ее опасения подтвердились.

— Куда я могу тебя взять?

— В Вену. Я же тоже немного училась в музыкальной школе. И разве сама не видишь: делать здесь нечего.

— А там, думаешь, будет?

— Ты же без дела не сидишь.

Мария надолго замолчала, и ветки старой акации, раскачиваемые ветром, словно отплясывали на ее лице нескончаемый танец света и тени. Когда она заговорила, в голосе ее звучали грусть и усталость.

— Во-первых, Ляля, с тем «немного», как ты сказала, делать там нечего. А чтоб устроить тебя в настоящую музыкальную школу, такой возможности не вижу. Но даже если б и могла… В школу высокого класса даже с деньгами не так легко попасть.

— Но…

— Можешь не продолжать. Знаю, о чем думаешь. О том, что меня же приняли. Да, приняли. Но и сама не могу понять, почему это произошло. Может, выпало счастье встретить хороших людей, которые помогли мне, что-то увидели в робкой начинающей. И я в свою очередь изо всех сил старалась не обмануть их ожиданий. Если б ты знала, какой страшный, титанический труд достался на мою долю! И еще одно. Здесь, в Кишиневе, с кем бы я ни встречалась, все поздравляют с удачей, даже доамна Нина, у которой куда более светлая голова, чем у той же Лизы Табачник, но если б они знали, чего мне стоила и стоит эта удача! Я, однако, считаю, что мне по-настоящему бы повезло только тогда, когда я, со своим даром, полученным от бога, от мамы или, может, от природы, могла бы остаться здесь, дома. В этом забытом богом городе, с которым, ты в это не поверишь, как раз сейчас мне намного труднее расставаться, чем раньше. Конечно, было бы неправдой с моей стороны отказываться от самых знаменитых сцен, на которых я пела и пою, заявлять, что не желаю туда возвращаться. Но как бы я была счастлива, если бы каждый раз могла возвращаться домой! Да, да, домой. Где, как блаженный отдых, как награда за все старания и труды там, на чужбине, могла бы петь хоть на самой крошечной, но только нашей, родной, понимаешь — родной сцене! Чтоб видеть в зале любимые, знакомые, дорогие лица. Если б ты знала, какие страхи я испытала, сколько намучилась, прежде чем стала той, которую вы знаете по газетам и видите на экранах. Ни о чем таком я не писала. Какой это имело смысл? Но даже и сейчас… У меня нет своего дома, откуда можно уехать и куда можно вернуться, зная, что кто-то ждет тебя… Ты говорила, хочешь насладиться роскошью этой гостиницы? Поверь мне — это очень горькая вещь, такая вот роскошь. Комната, в которой ничего от твоей индивидуальности. Ни дорогой сердцу фотокарточки, ни треснутой вазы, которую помнишь и любишь с детских лет, ни единой вещи, которая напоминала бы тебе о чем-то или о ком-то. И работа, работа, работа. Вот и все мое счастье.