Тут самое место напомнить, что вообще-то Юрий Николаевич никогда не ощущал себя борцом, сокрушителем закосневших догм и движителем прогресса. Люди подобного склада нередко встречались в его окружении, но сам он никаким социальным революционером все-таки не был. Хуже того, он и с советской обыденностью не очень-то знал, как справляться – просто не умел разруливать ситуации, где требовались напор, изворотливость или «качание прав». Обыграть ситуацию с завучем Лизаветой и Борисом Ефимовым – это еще как-то получилось, удачно сошлись обстоятельства, но по-настоящему побеждать трудности и разрешать проблемы, разворачивать житейские коллизии в свою пользу он явно не умел. Особенно если требовалось действовать через какие-нибудь официальные инстанции.

Ольга Максакова так обрисовала эту его особенность:

Помню, когда мы познакомились, Юра говорил о себе: «Я не могу ни с какими начальниками общаться. Не могу. Настолько робею перед любыми начальниками – в ЖЭКе, в МОСХе, где угодно». То есть до поры до времени он вел себя как очень робкий человек, а потом, даже непонятно, в какой момент, – вероятно, когда его глубинное чувство собственного достоинства могло быть оскорблено, он вдруг взрывался.

Помню, когда мы познакомились, Юра говорил о себе: «Я не могу ни с какими начальниками общаться. Не могу. Настолько робею перед любыми начальниками – в ЖЭКе, в МОСХе, где угодно». То есть до поры до времени он вел себя как очень робкий человек, а потом, даже непонятно, в какой момент, – вероятно, когда его глубинное чувство собственного достоинства могло быть оскорблено, он вдруг взрывался.

Вот один из таких «взрывов» и грянул в конце 1970‐х.

* * *

Предваряя рассказ о ларинском «эпистолярном бунте», неожиданно для него самого приобретшем чуть ли не планетарное звучание, приведем две короткие цитаты. Первая – из воспоминаний Юрия Николаевича о совместной работе с Гнединым: «Обсуждая перевод, мы одновременно много размышляли о судьбе нашей страны». Вторая – из устного рассказа Валентина Гефтера про тот же отрезок времени: «Их с Евгением Александровичем пара была очень взаимодополнительная. Этот перевод был нужен им самим».

В отношении Ларина оба высказывания представляются бесспорными и даже самоочевидными. Но и в случае Гнедина они верны: работа над переводом книги оказалась для него по-своему важна, повлияв в том числе на его мировоззрение. На закате жизни он мучительно искал причины и объяснения тому, что происходило и с ним лично, и со страной. Иногда рефлексии вынуждали к поступкам. Ларин вспоминал: