Еще более чем из-за безнадежной путаницы в области своих теоретических воззрений анархизм потому превратился в закостенелую секту, что относился отрицательно ко всем практическим вопросам, затрагивавшим самые непосредственные интересы современного пролетариата. Когда в Швейцарии стало развиваться движение в пользу десятичасового рабочего дня, анархисты отказались от всякого участия в нем, и, когда все социалисты начали кампанию петиций о воспрещении работы детей на фабриках, анархисты тоже остались в стороне. Они также отвергали всякую борьбу за всеобщее избирательное право или там, где это право было уже завоевано, пользование им. В сравнении с этой сухой и безнадежной политикой успехи германской социал-демократии выступали еще в более ярком свете, и массы стали постепенно чуждаться анархической пропаганды.

Созыв Всемирного социалистического конгресса в Генте, постановленный на следующий год на анархическом конгрессе в Берне в 1876 г., был в значительной степени вызван сознанием, что анархизму не удалось привлечь к себе массы народа. Конгресс заседал от 9 до 15 сентября 1877 г., в Генте. В нем участвовало 42 делегата, и из них анархистов было только 11 надежных членов под руководством Гильома и Кропоткина. Многие из их прежних сторонников, в том числе большинство бельгийских делегатов и англичанин Хэльс, примкнули к социалистическому крылу, которым руководили Либкнехт, Грейлих и Френкель. Между Либкнехтом и Гильомом дело дошло до резкого столкновения, когда Гильом стал обвинять германскую социал-демократию в том, что она при выборах в рейхстаг спрятала в карман свою программу. Но в общем заседания конгресса протекали очень мирно; анархисты потеряли охоту к громким словам и настраивали свои речи на мягкий тон, что давало их противникам возможность держаться с ними дружелюбно. Все же затеянный было «договор о солидарности» заключен не был; взгляды двух сторон слишком расходились для этого.

Маркс едва ли и ожидал чего-либо иного; его напряженное внимание было устремлено теперь на другой уголок мира, откуда он ждал революционной бури: на Русско-турецкую войну. Из двух писем, в которых он излагал свои советы Либкнехту, первое от 4 февраля 1878 г. начиналось так: «Мы самым решительным образом стоим за турок, и притом по двум причинам: во-первых, потому, что мы изучали турецкого крестьянина, то есть турецкую народную массу, и убедились, что она самая дельная и самая нравственная представительница крестьянства в Европе; во-вторых, потому, что поражение русских очень ускорит социальный переворот — данные для него имеются в огромном количестве. И благодаря этому наступит поворот во всей Европе». За три месяца до того Маркс писал Зорге: «Этот кризис является новым поворотным пунктом европейской истории. Я изучал русские условия по неофициальным и официальным первоисточникам (последние доступны только немногим лицам и были получены мною через моих петербургских друзей). Россия давно стоит на пороге революции; все элементы для этого налицо. Бравые турки на несколько лет ускорили этот взрыв, расколотив не только русскую армию и русские финансы, но и командующую армией династию (царь, наследник и шесть других Романовых). Глупости, которые делают теперь русские студенты, только симптом и сами по себе никакой цены не имеют. Но все же это симптом. Все слои русского общества находятся теперь в состоянии экономического, морального и интеллектуального разложения». Эти наблюдения оказались совершенно правильными; но Маркс, как часто с ним бывало при его революционном нетерпении, забывал о продолжительности пути, по которому шли события.