С другой стороны, Кулицкий всяк пытался нас посетить, «чтобы переговорить кое о чем». Мы отклонили его приезд телеграммой: «Принять Вас не можем», но тогда явилась его супруга. Родственник, якобы купивший Щавры, и крестьяне игуменские, купившие Щавры, но не понимавшие, кому же должны платить? Беспокоила нас и Шидловская Татá, ежемесячно получавшая нашу пенсию в пятьсот рублей, но не желавшая платить по векселю щавровского попа за брата.

А превыше всего тревожил нас срок двадцатого апреля, срок десяти тысяч Рапопорту. Он не мог переучесть наш вексель хотя бы на два месяца! Тогда мы с Витей в начале апреля опять двинулись в путь и расстались в Орле. Я приехала в Петербург, чтобы выцарапать ссуду за Батуры, а Витя поехал в Могилев, чтобы снять запрещение Судомира, тормозившее выдачу ссуды Гуты. Первые три дня в Петербурге я безвыходно провела у нотариуса и в Крестьянском банке, где насилу выцарапала семь с половиной тысяч батурской ссуды, а Витя, вызвав в Могилев Горошко и Станкевича, с помощью суда снял запрещение Судомира, но потерял при этом пятьсот рублей, потому что у Станкевича не было на это денег, и он заплатил за них Вите исполнительным листом на рашковскую тещу Судомира (!). Но зато возможно было теперь получить ссуду на Гуту и вовремя расплатиться с Рапопортом. Ссуда из Могилева была выслана в Петербург десятого апреля, и Вите пришлось ее дожидаться, я же поспешила в Сарны, потому что Голицын вновь поднял вопрос о продаже Сарн.

Московское имение было забраковано. Тогда взоры его администрации устремились на громадное лесное имение Тамбовской губернии, за сорок три тысячи десятин просили два миллиона. Граве с Лепиным находили, что князь осилит эту покупку, и дело подвигалось довольно успешно. Но вдруг выяснилось, что Дворянский банк с первого марта выдает лишь четыре процента листами, стоимостью в девяносто рублей. Это грозило князю потерей четырехсот тысяч на разнице курса, и хотя покупка Тамбовского имения не была окончательно отложена, ибо администрация искала еще выходы из сложившегося положения, но Граве, совсем было и не вспоминавший Сарны, вдруг опять капризным тоном стал требовать ответа, продаем ли мы, наконец, Сарны или нет? «Конечно, нет!» – отвечала я уверенно. Но Витя, вернувшись десятого апреля из Могилева, кажется, ответил Граве не так уверенно. Он был измучен формальностями, которые его заели в Могилеве, да и потеря пятисот рублей на погашения Судомира (новая его гадость), очень расстроила его. Только счастье, что благодаря его спешным и энергичным мерам запрещение было снято и выдача ссуды разрешена. Предстояло ее ожидать в Петербурге, чтобы вовремя успеть рассчитаться с Рапопортом. Витя остался ее дожидаться, а я поспешила в Сарны, чтобы еще раз послать Соукуна в Киев, в Ровно, чтобы получить, наконец, закладную, и этим спастись от необходимости дать согласие на продажу Сарн.