А между тем эти темные люди были правы: карпы вовсе не замерзли, а задохлись в стоячей воде сажалок. Соукун, хотя в душе, вероятно, был огорчен не менее меня, уверял, что Богумил немедленно поедет в Фрауенберг и привезет еще тридцать Ледер-карпов! «Каждое дело требует терпения. Даже гвоздь нельзя сразу забить в стену! А неудача в начале – это всегда прекрасное предзнаменование, первое условие успеха!» – утешал он меня, уверял, что Богумил не только ихтиолог, но и ботаник! Он привез из Праги семена, стоившие сотни марок, невиданного еще в Европе сорта картофеля. Один фунт такого картофеля будет цениться на вес золота. Кроме того, он уже привез с собой первых ласточек будущей чешской колонии, двух чехов: ученого гусевода и практика-скотовода. Им необходимо сейчас же отвести домик и огород, ибо каждое зернышко невиданного картофеля требует самого внимательного ухода и даст баснословный доход. И тогда все будет хорошо!

Увы! Все мое доверие к чехам Соукуна, все мои надежды на их культурное влияние было в корне убито гибелью карпов. Весь престиж их был потерян в глазах того народа, которому они должны были стать примером. Теперь Аверко и К° в свою очередь говорили свысока о чешских предприятиях. Антося же прямо превращалась в фурию, как только упоминалось о чешском хозяйстве. Тут была досада и на девиц Фучиковских за молоко, и на мадам Соукун, вздумавшую тоже разводить птицу, точно ей в пику: при Янихен, небось, птицу не разводила! А тут на беду, беда всегда беду нагоняет, произошел большой скандал. В день моего приезда в усадьбу ввалилась куча местчковых евреев. Они требовали меня, не слушая Соукуна, который энергично отгонял их от дома. Мне пришлось выйти к ним на балкон и узнать, в чем дело.

Оказалось, что Соукун сдал пастбища, обычно занимаемые в экономии всем обществом, двум акулам, которые назначали вместо обычных четырех рублей в лето по девять рублей за корову. Соукун уже заключил с акулами контракт, поселок гудел, как растревоженный улей. Я рассердилась на Соукуна и потребовала нарушения контракта. Соукун упирался и упрямо к чему-то повторял: «Я не хочу им мироволить, им покоряться! Я не стану лазать по жидовским хатам! Здесь русская территория!» Но я разорвала контракт и заявила ему, что впредь ни один контракт не может быть им написан без нашего ведома.

Не помню уже как, но все уладилось, и местечко успокоилось. Но этот ложный шаг Соукуна более, чем гибель карпов, погубил его в моих глазах, тем более что за две недели нашего отсутствия он резко изменился. В самый разгар весенних работ он точно выпустил из рук вожжи, и, казалось, хозяйство его не касалось. Он был рассеян, где-то пропадал по целым дням, а вечером, возвращаясь с вокзала, еле ворочал языком, в тяжелых винных парах. Выяснить причину такой перемены было нетрудно. Оказалось, что, хотя Янихен лечится на Ривьере, но состоит в деятельной переписке с Соукуном; сама генеральша третью неделю проживает в поселке, а Соукун ежедневно ездит к ней с «братцем».