Этот братец был странный тип: адвокат без дела, поселившийся у них в качестве брата Адели, жены Соукуна, на правах третьего члена семьи. Генеральша дала ему доверенность продать Радиж, урочище вблизи Сарн, исключенное Дерюжинским из нашей купчей. Соукун и братец ежедневно гоняли наших лошадей в поселок к генеральше и в Радиж, совсем забывая, что у нас-то пора сева и горячих работ в хмельнике и на огородах.

Более того, когда я в шарабане выехала в дальнее поле, я узнала, что две лошади, несмотря на сев, выпряжены без церемонии из борон, и братец на весь день укатил на них по делам генеральши! Далее Коля и пастух Франц заявили мне, что генеральша требует, чтобы они бросили службу у нас и ехали с ней в могилевское имение, что вовсе им нежелательно, хотя жалованье им сулится значительно большее. Затем Аверко и Павел заявили мне, что спрос на землю был большой, но Соукун отводит покупателей, и их немедленно увозят в Радиж, что Соукун не ездил в Киев насчет закладной, которую предлагали нам комиссионеры, а поехал в Киев братец, потому что у Соукуна зубы болели, а братец же очень ловко все расстроил, потому что генеральша поручила ему от имени Янихен наградить нас ее стотысячной закладной! Я выпрямилась от досады: справились с такой задачей, как покупка Сарн и дадим себя скушать братцу с мадам Адель! Все зло было главным образом в этой паре, а старика они усердно спаивали и отвлекали пивом, болтовней на вокзале и химерой чешских предприятий.

«Генеральша приказала Соукуну вербовать чехов в свое могилевское имение! Генеральша хочет послать Соукуна осмотреть для нее имение в Смоленской губернии!» – долетали до меня слухи. В пивных парах Соукуну казалось, что он по-прежнему верный слуга Дерюжинских, что Николай Федорович всемогущий человек в столице, а мы не сегодня-завтра вылетим в трубу. Энергичная генеральша так сумела в этом убедить старика, что и сама поддалась своему гипнозу. Соукуна нисколько не удивило, когда она потребовала задержать какую-то небольшую нашу аренду в поселке, по старой памяти, и только отец Петр вступился, разъясняя, что эту аренду уже не подлежит ей получать. Это не помешало ей с той же бесцеремонностью выслать свое стадо пастись на наши луга, даже не думая спрашивать разрешения, по крайней мере, меня.

Я велела прогнать стадо. Соукун был удивлен не тому, что травят наши луга, а тому, по-видимому, что я смею этому сопротивляться. Он выпучил свои глаза в немом остолбенении. Тогда я совсем рассердилась и велела ему же передать генеральше, что, если она посмеет еще травить наши луга, я перестреляю ее коров. Как передал Соукун мои слова – не знаю, но генеральша на другой день уехала в Петербург, а я телеграфировала Горошко, немедленно вызывая в Сарны. Быть может, преданный, честный Горошко, казалось мне, сумеет разобраться и в застое в делах, который поразил меня по приезде из Петербурга, и поможет разорвать те путы, которые плелись вокруг нас, затягивая, как петля затягивает горло. Нет! Наше деликатничанье с этими ставленниками Дерюжинского было недопустимо, и я решила посадить на место этих забывшихся людей, которые пользовались нашей добротой. Я послала за Соукуном, как только он утром собрался ехать в поселок, и строго приступила к экзамену чисто по хозяйственным вопросам: я успела заметить много непорядков в мелочах и решила принять тон взыскательной хозяйки. Соукун, довольно сконфуженный, бормотал что-то совсем непонятное.