– К чему садовник, вырастив раннюю капусту, высадил ее уже в грунт, не справляясь с климатом? Утренники не прошли, и вот она померзла! А уже если она высажена так рано, разве вы не знаете, что по зорям надо зажигать кучи навоза и стелящимся дымом спасать от морозов?

Увы! Соукун даже забыл про существование ранней капусты, парников, садовнике. Он, впрочем, забыл и про все, что еще месяц назад казалось ему столь важным, забыл даже про завод!

– Почему завод Фучиковского еще не работает? Заказы сыплются, говорили вы: один Ковель заказал вам сто сорок восемь тысяч кирпичей, а работы нет? Машины еще в пути? К чему было выписывать из Лейпцига, когда их в Киеве сколько угодно?

Соукун качал головой и тяжко вздыхал. Бедный старик! Он совершенно потерял голову с появлением своей прежней властной хозяйки, а жена с братцем спаивали его и, видимо, восстанавливали против нас, убеждая в нашей непрочности и необходимости держаться прежних хозяев. Но как нам быть? На одном строгом тоне далеко не уедешь. Если и возможно направить старика, то с той парой ничего не поделаешь: Соукун был в их руках, а Адель только и бредила с братцем совсем отставить старика от дела и стать на его место, что было вполне возможно при генеральше, уже доверившей братцу свои дела. Но от одной этой мысли у меня кровь бросалась в голову. С нетерпением ожидала я Витю, но в своем нетерпении, вызвав Горошко, еще телеграфировала и Воронину. Горошко прискакал из Щавров почти одновременно с Ворониным из Киева и Витей из Петербурга.

Витю огорчил мой гнев на Соукуна. Он заступался за него и решительно не хотел его заменить застенчивым и трусливым Горошко. Воронин? Умный, ловкий, энергичный Воронин был Кулицкий en beau[299]. Несомненно, он был нам полезен, но он прибыл к нам с таким решительным намерением приняться за нас серьезно, что со второго слова заговорил о нотариальном договоре, о квартире ему с женой и, прежде всего, о свободе действий и полной независимости. Мы хорошо знали, что означает эта свобода действий ликвидатора: не смей носа совать в свое дело и терпеливо дожидайся конца, хотя бы и ясно было, что идешь на свою гибель. Он еще не прибыл из Киева, как пришли письма, адресованные ему «ликвидатору Сарн!» Нет, попасть под его иго не сулило больше радости. И прежде чем возложить это иго на себя, следовало оговорить и обдумать условия.

Чтобы не отказывать ему без причины, после долгих переговоров мы решили ему поручить продать только Охчево, левое крыло, в котором насчитывалось до тысячи десятин. Только что утром мы проехали с Витей этой стороной и вынесли самое неважное впечатление: пески, корявая сосна, болота. Лишь положение близ поселка и станции придавало ему известную стоимость. Воронин вернулся не в духе. Он не берется продавать такое урочище. Кто же поселится на болота и пески? Таких покупателей не найти. Но мы не хотели ему отдавать правое крыло, не испытав его. Подписать нотариальный контракт нетрудно, а потом платить за это доверие! Продать дивные луга мы сами сумеем, а вот определить к чему-либо Ахчево требует умения, которого у нас нет. Но и у Воронина, по-видимому, его не было, и, поехав в Ахчево с Горошко, он навел на него такую грусть, что Горошко залился слезами, считая нас с такой землей погибшими. Воронин, очень остроумный, рассказал нам, как бедный Горшко тогда уткнулся лицом в подушку брички, в которой они остановились на какой-то полянке в лесу, и выплакавшись, наконец, спросил его: