Все эти насмешки и инсинуации не действовали на нас. Витя продолжал любить старика, а я инстинктивно опасалась нового ига. Горошко был отослан караулить Щавры, а мы решили, опять никому не веря, ни на кого не полагаясь и не надеясь, лично входить во все мелочи сложного механизма нашего дела и хозяйства, как в Щаврах. Но в Щаврах, кроме Павла, не было верных людей, а в Сарнах народ, может быть, выдрессированный Янихен, был необыкновенно симпатичен, и с ним вести хозяйство было наслаждением: ни грубого слова, вороватости! Певучий голос, красивая наружность, музыкальность, ласковость и мягкость в обхождении. Хотелось все сделать для них, чтобы им было хорошо!

Мы начали с того, что стали вставать очень рано и, обойдя все хозяйство, уезжали за реку, знакомясь с урочищами, лесом и лугами Заречья, то, что мы не хотели отдавать Воронину.

От реки к лесу шли луга, дивные заливные луга, перерезанные массой мелких, сверкающих на солнце речушек. Переезжать Случь близ усадьбы приходилось бродом, так как паромная переправа была версты за две ниже. Аверко или Павел смело пускали лошадей вброд, хотя вода заливала бричку, и вообще такой переезд не был из приятных. Мы с Витей предпочитали переправляться за экипажем в лодке. Когда же грести становилось трудно, лодка упиралась уже в песок, Витя ступал по воде в своих непромокаемых сапогах и на руках доставлял меня на берег. Сколько было простора на этих лугах! Как легко было и свободно дышать, жить и наслаждаться бытием! Мы переживали тогда минуты полного счастия, и вера поддерживала нас, вера, не допускавшая сомнения в том, что нас может ожидать что-либо худое. Вскоре семья наша увеличилась еще одним членом.

Димочка, тринадцатилетний сын Вити, учился в киевской гимназии, учился хорошо, старательно, но продолжал изводить свою мать нервными и капризными выходками. Еще в марте, незадолго до Пасхи, Алина Константиновна привезла его к нам, прося оставить его на пасхальные каникулы. Но так как сама она немедля возвращалась к себе в Киев, мальчик до того плакал, не желая с ней расставаться, что ей пришлось обратно его взять с собой. Теперь, с наступлением летних каникул, Алина вновь просила взять у нее сына, иначе она за лето, уезжая на морские купанья в Одессу, не поправится. «Говорят, Вы жалеете животных, – писала мне Алина по-французски, – неужели Вы откажетесь меня пожалеть?» Нервный, капризный и, надо сказать, ею же избалованный мальчик просто не давал ей покоя и отравлял ей жизнь. Он обожал свою мать и в то же время нещадно мучал ее. Это было что-то ненормальное. Недаром Бехтерев[300] предписывал разлучить мать с сыном, спасения его ради. Разлучить их было нелегко. Но как только мы получили отчаянную просьбу Алины, Витя немедленно съездил в Киев за Димочкой. Опускаю здесь подробности затруднений, с которыми Витя привез мальчика в Сарны, его попытки бегства в дороге и затем, переодевшись девочкой, судя по найденному моему платью в саду, из Сарн. Но в ответ на все его выходки мы противоставляли большое спокойствие. В конце концов Димочка успокоился, перестал дичиться и понемногу приручился даже к своей мачехе, роль которой сначала была довольно мудреной. Под конец мы даже стали друзьями, хотя это потребовало большой выдержки.