Так и проходила жизнь Лели все время в хлопотах и тревогах. Позволить себе отдохнуть, уйти с головой в свой мир, научный мир, отдаться освежающим впечатлениям – все было недосуг.
В половине мая Леля с Наташей повезли Ольгу Владимировну в Саратов и оттуда на автомобиле в Губаревку. Но и в Губаревке Леля мог пробыть всего один день и, поручив земскому врачу Громову следить за лечением Ольги Владимировны и приставив к ней сестру милосердия, опять вернулся в Петербург заканчивать экзамены в университете. Двадцатое мая, день своего ангела, он провел один. «20 мая, двенадцать часов. Пишу тебе два слова. Вернулся вчера из Губаревки, куда мы отвезли Ольгу Владимировну. Мне приходится доделывать здесь свои дела. Жалею, что в мае не удастся к вам попасть. Надо спешить в Губаревку, где тревожно из-за болезни».
Приходилось с этим мириться! А как было жаль!
Несколько дней спустя он писал: «Двадцать четвертого мая, в субботу. Вижу теперь просвет в своих делах, а то думал, что не справлюсь. Из Губаревки были успокоительные известия. Налажено питание; затруднение ведь с мясным соком. Надеюсь, в Саратове согласятся на наше ходатайство, а то просто беда! Что вы придумали относительно июльского платежа Филатовым?!» Мы, конечно, еще ничего не придумали.
А в Губаревке сначала был рай земной. «Погода жаркая, аромат сирени одуряющий», – писала Тетушка и, полная обычной ей весной энергии предприимчивости, увлекалась «восстановлением хозяйства: купила прекрасную молочную корову, дававшую с новотела два ведра, рассаживала привезенный Полей из Сарн хмель, входила в рассуждения со стариком Степанычем, который привел в порядок огород и прекрасно отцветший фруктовый сад; списывалась с земством, чтобы раздобыть кавказского чинара для живой изгороди вокруг птичника и пр. Деточки, по обыкновению, радовали ее, особенно Олечка, всегда приходившая в четыре часа к ней читать до обеда французские книги. Наташа была слаба, без Лели скучала, казалась больной, имела неприятности с Альмой и своим штатом горничных, а бедная Ольга Владимировна ежедневно проводила по несколько часов, лежа в тени, в аллее. Она читала газеты, но говорила слабым голосом, и думалось окружающим, не сознает опасности своего положения, потому что мечтает в августе ехать в Петербург вместе с Олюнчиком.
Тетушка с сестрой, по обыкновению, писали мне через день, и я издали могла шаг за шагом следить за столь милой мне их жизнью в красивой раме лета в Губаревке! Но Тетушка, как всегда, писала более отвлеченно или успокоительно, а сестра горячо выражала свое неудовольствие на хозяйство, на требование петербургских горничных, на капризы Альмы. Ее сердили радужные мечтания Тетушки «восстановления хозяйства» в Губаревке, в таком убийственном климате, особенно когда жара приняла уже африканский характер, а дождей так и не выпало за весь май: вновь грозила засуха и бескормица. «У новокупленной коровы сделалась грудница, – писала Оленька, – приходится покупать молоко, сметану и варенцов не достать за золото, масло купить почти невозможно. Жара тропическая, все варит и крутит. Леля начинает понимать удовольствие обрабатывать землю в таком климате и даже жалеет Сарны: почему продавать Сарны, а не ограничиться закладной?» Но Леля предпочитал первое, о чем он мельком упоминал в конце своего письма от 30 мая по приезде в Губаревку: