В день его отъезда моя мама старалась не мешать нам, чтобы мы могли попрощаться наедине.

— Пока я в отъезде, буду думать о тебе, вспоминать тебя в этом доме, — сказал Руди. — Уезжаю всего на две недели, Полька. Буду звонить по вечерам.

Прижавшись к нему, я пробормотала:

— На этот раз хотя бы будет всего один континент между нами. Но ты уже настолько стал частью моей жизни, что две недели покажутся вечностью…

Я смотрела вслед его автомобилю, пока он ехал по аллее. У ворот Руди остановился и, повернувшись в мою сторону, послал воздушный поцелуй, почему-то грустно улыбаясь. Непонятно отчего, но именно в этот момент я поняла, что больше никогда его не увижу. Я действительно вдруг ощутила это тогда и стояла неподвижно, все махала вслед ему, даже после того, как мой любимый пропал из виду, а мое зрение затмили нежданно хлынувшие слезы. Он уехал, он исчез из моей жизни навсегда… Когда я вернулась в дом, мама всеми силами старалась меня утешить, приняла в свои объятия и стала мягко увещевать:

— Ну что ты? Совсем как ребенок! Он же ненадолго уехал.

Я, например, на следующей неделе увижусь с ним в Нью-Йорке, и мы оба посмеемся над твоими нелепыми страхами. К тому времени, когда вы приедете в замок на свой медовый месяц, все они вообще забудутся — это я тебе точно обещаю.

Я покачала головой: нет, все не так. Нет, он не вернется ко мне. Мама поцеловала меня в лоб.

— Ох, глупая девочка… Вернется, и раньше, чем ты по нему успеешь по-настоящему соскучиться…

Мама и Лопек уехали во Францию, и я не захотела оставаться одна в большом доме, поэтому перебралась в бунгало, оно называлось «Репоза» и находилось на участке, принадлежавшем отелю «Амбассадор». Взяла с собой лишь свою горничную и маленького шпица по имени Тедди. Я собиралась жить вне собственного дома все то время, пока Руди в отъезде, а в результате вообще не вернулась в свой дом… Каждый вечер мы разговаривали с ним по телефону. Он рассказывал, какой грандиозный прием ожидал его в день премьеры. На улицах были огромные толпы людей, они стояли квартал за кварталом, часами терпеливо ждали, когда он появится, лишь бы увидеть его, хотя бы на минуту. Руди был невероятно тронут и воодушевлен таким проявлением преданности. Я радовалась за него, но все время умоляла следить за собой, чтобы не слишком переутомляться, так как киностудия запланировала слишком много разных мероприятий с его участием.

Он позвонил мне в свой последний вечер в Нью-Йорке, ликующим голосом сказал, что наутро уедет в Калифорнию, на первом же поезде: «Всего четыре дня, Полита, и мы снова будем вместе!» Я повесила трубку в состоянии невероятного счастья, говоря себе, что все страхи, бередившие меня, — это лишь порождение моего характера, и я впервые после его отъезда крепко спала всю ночь. А рано утром меня разбудили: пришла телеграмма от Джорджа Алмэна: «Мистеру Валентино сделали операцию в поликлинической больнице по поводу аппендицита и язвы желудка. Он идет на поправку. Не волнуйтесь. Это не серьезно».