Мои гастрономические изыски ограничивались фаршированными яйцами по-польски, а вот Руди был на уровне перворазрядного итальянского повара. Его рецепты для соуса по-милански или десятки вариантов приготовления итальянской пасты были настолько секретными, что мне не разрешалось появляться в камбузе, яхтенной кухне, пока он там священнодействовал.

Поздно ночью мы лежали на палубе, обнявшись, не говоря ни слова. Когда мы все-таки их произносили, они нарушали наше состояние полного счастья, порождая мелкие сомнения. Я помню, как Руди однажды сказал:

— Все слишком чудесно, чтобы длиться долго. Мне страшно… мне очень страшно.

Мои попытки разуверить его в этом одновременно были желанием ободрить, воодушевить саму себя, потому что я тоже была фаталисткой, то есть опасалась, что счастье не могло существовать долго в моей жизни. Он отвернулся, глядя куда-то в морскую даль, пытаясь разглядеть далекий остров.

Он прошептал:

— Ну почему я не встретил тебя раньше? А сейчас, может быть, уже поздно…

Я обняла его, притянула к себе. Мы так и оставались, рядом, пока лучи солнца не уничтожили тьму кинжалами света. Когда Руди впадал в такое мрачное настроение, он просил меня описывать мой замок во Франции. Казалось, для него замок представлялся неким надежным убежищем. Он тогда говорил: «Мы устроим наши жизни так, чтобы половину времени в году проводить там, а другую половину — работать тут. Как только закончим работу над нашими фильмами, сразу же уедем туда. Ведь там мы можем быть одни, и никто и ничто не помешает нам. Там не будет ужасных воспоминаний о всяких неудачах в прошлом и никаких ужасающих, дурных предчувствий насчет будущего. И никаких призраков…»

Руди был странной смесью человека, поглощенного мирскими делами и заботами, а еще мистика и совершенного ребенка. Он любил прекрасные драгоценные камни не меньше, чем какой-нибудь индийский раджа. Это качество зачастую неверно воспринималось теми, кто начинал критиковать его за это. Они сами были не слишком уверены в собственной мужественности, чтобы дать выход своим пристрастиям к украшениям, а ведь это воспринималось как вполне естественное мужское качество во все времена, за исключением нашего… Несмотря на свою любовь к изящной одежде, желание быть предметом обожания, стремление окружить себя роскошью, Руди нередко уединялся, пытаясь справиться с глубинным ощущением душевной смуты, которое также составляло часть его «я». Он представлял собой удивительный калейдоскоп человеческих, мужских качеств, причем каждый новый образ появлялся с поистине ошеломляющей быстротой: то он беззаботный школяр, наслаждавшийся своей атлетической подвижностью, то щегольски одетый красавец и изысканный любовник, а то угрюмый аскет, мучивший себя горестными воспоминаниями и ужасными предчувствиями.