Первым делом я задумался о том, как устроить детей в хорошую школу. Моих заработков кое-как хватало на то, чтобы отправить их в «Семинарию Друзей»[49] на 16-й улице, в двух шагах от Второй авеню. В то время плата за обучение составляла примерно три тысячи долларов в год, и у меня каким-то образом набралась нужная сумма. Музыка вообще не приносила денег — значит, я добыл эти три тысячи какими-то приработками. Когда я рос в Балтиморе, квакеры оказывали сильное влияние на образование, и я записал Джулиэт и Закари в «Семинарию Друзей», ничуть не сомневаясь, что там об их образовании, социализации и воспитании чувств позаботятся как надо. То, что дети проводили со мной неполную неделю, было даже хорошо: когда дети были со мной, я мог всецело уделять им внимание, а когда они были у Джоанн, я посвящал себя работе в такси и музыке.

Вначале у меня вышла небольшая загвоздка со школой. Администрация хотела, чтобы я взял в местном банке особый школьный кредит. Тогда школа получила бы плату авансом, а я (теоретически) погашал бы кредит перед банком помесячно. Но вот загвоздка: куда бы я ни обращался, во всех банках мне дали от ворот поворот, даже в том, который придумал эту схему вместе со школьными финансистами. Я был вынужден снова прийти к школьному казначею.

— Джо, — сказал я, — мне не дают кредит.

Джо вначале был шокирован решением банков. Но, поразмыслив, смог понять их точку зрения. Как-никак, у меня много лет не было «нормальной» работы, и когда я говорил банковским служащим или риелторам, что я гастролирующий музыкант и композитор, их первой реакцией был заливистый хохот.

Призадумавшись, Джо предложил мне в конце каждой недели заходить в школу и отдавать ему все наличные деньги, которые я смогу ему выделить. Так я и делал. Какой же молодец этот Джо!

Однажды, вернувшись из Голландии, я принес в кабинет Джо тысячу гульденов.

— Все, хватит, не надо больше иностранных денег! — взмолился он.

Я никогда не обращался за стипендиями для моих детей. Не потому, что я гордый. Я просто считал, что, наверно, сумею раздобыть деньги сам, а стипендии предназначены для тех, кто и вправду в безвыходном положении. И вот вам примечательный факт. Плата за обучение, естественно, повышалась каждый год, и мои доходы каким-то чудесным образом росли в той же пропорции. Спустя двенадцать лет, когда Джулиэт окончила школу и поступила в колледж Рид, я зарабатывал достаточно, чтобы оплачивать ее высшее образование по тарифам 1988 года. Более того, я жил исключительно на заработки от музыки.

Весной 1984 года, когда я только что дописал «Эхнатона» и готовился к двойной премьере — в Большом оперном театре Хьюстона и в Штуттгартском оперном театре, я успел израсходовать весь гонорар за эти заказы: оплатил дирижерскую партитуру и переложение для фортепиано, которое певцы использовали на репетициях. Вдобавок я должен был оплатить переписывание партий для оркестрантов, которое стоило примерно пятнадцать тысяч долларов. В докомпьютерную эру переписка нот была крайне трудоемкой работой, которая выполнялась вручную, мне требовалось три или четыре переписчика. И вдруг, нежданно-негаданно, мне предложили сняться для рекламы виски «Катти Сарк» и — чудо из чудес — обещали пятнадцать тысяч долларов. Я безумно обрадовался, согласился, не колеблясь. Меня сфотографировали с бокалом шотландского виски, в котором плавали ноты. Я получил деньги и заказал переписчикам партии для оркестрантов.