Когда ты смотрел эту постановку впервые, она производила неожиданное, завораживающее впечатление. Если Сталин и выходил на сцену, я его как-то проглядел (впрочем, я с самого начала не ожидал его увидеть). Я не запомнил, какая в тот вечер звучала музыка, но через год услышал замечательную фонограмму Майкла Галассо для постановки Боба «Письмо королеве Виктории», которая шла в одном бродвейском театре несколько лет. Факт тот, что наутро, когда над городом брезжил рассвет, мы, зрители, отправились вместе с Бобом в репетиционное пространство «Бёрд Хоффман» на Спринг-стрит в Манхэттене. На постановке в БМА в тот вечер не было аншлага: собралось, наверно, человек двести. И львиная доля зрителей перетекла, как мне показалось, на эту «вечеринку после спектакля».

В то утро я познакомился с Бобом, и мы моментально нашли общий язык. У меня лично возникло явственное предчувствие, что некая работа уже дожидается, пока мы за нее возьмемся. Ничего не планируя наперед, мы договорились встретиться за ланчем в одном ресторанчике на Макдугал-стрит. Никакой «повестки дня» для этой встречи мы не продумывали. И для нескольких следующих встреч — тоже. Мы просто знакомились, выясняли побольше о биографии, общих друзьях, интересах друг друга.

Боб — долговязый красавец родом из Техаса, неизменно разговаривает с тобой очень ласково и окружает тебя участливым вниманием. Когда ты с ним говоришь, он тянется к тебе всем телом, внимает твоим словам, смотрит на тебя. Если же он вдруг отводит взгляд, то, возможно, только потому, что заодно что-то рисует. Обычная история: разговариваешь с Бобом и вдруг замечаешь, что он рисует, и порой его рисунки как-то связаны с твоими словами, а иногда — ни капли. Однако по большому счету Боб мне понравился именно колоссальным вниманием к собеседнику.

Мы стали видеться регулярно: на протяжении следующего года встречались по четвергам, если оба были в городе. И вот что я с самого начала подметил: Боб разбирается в том, как функционирует время. Разбирается в том, как функционируют во времени события. Стало абсолютно ясно: в творчестве мы движемся параллельными курсами. Мы не сразу заговорили о том, что хорошо бы что-то сделать вместе; разговаривали исключительно про наших знакомых, о том, что на нас повлияло, и обнаружили много общих точек. Мы оба были очень тесно связаны с миром хореографии: Боб через хореографов Мерса Каннингема, Джорджа Баланчина и Джерома Роббинса, я — тоже через Мерса и Джона Кейджа. Мы с Бобом знали одних и тех же художников; очевидно, мы вращались в одних и тех же кругах и в определенном смысле были вскормлены одним поколением — нашими непосредственными предшественниками.