Многое другое тоже было похоже. Мы оба — не коренные нью-йоркцы. Боб из Уэйко, штат Техас, я — из Балтимора. Мы оба приехали в Нью-Йорк в поисках высокой культуры и вдохновляющих личностей. Мы оба получали в Нью-Йорке образование: Боб в Институте Прэтта в Бруклине, а я — в Джульярде; мы оба работали в театре. Я представлял собой музыкальный аналог того, что Боб делал в театре, а он — театральный аналог того, что делал в музыке я.

Вскоре при наших встречах зашла речь о том, чтобы вместе создать нечто театрально-музыкальное. Мы не сразу, но довольно быстро дали ему название. Вначале Боб предложил несколько тем, в том числе Гитлера (он уже касался темы Сталина, так что в его идее была определенная логика). Я же помнил Вторую мировую войну отчетливее, чем Боб, поскольку я на четыре года старше. Так что я предложил свой вариант — Ганди, но для Боба это имя мало что значило. В ответ Боб предложил взять Эйнштейна, и я охотно согласился.

В детстве я поддался «эйнштейномании», которая грянула вскоре после Второй мировой войны. Прочел много книг об Эйнштейне и даже одну из его собственных (научно-популярную). В детские годы естествознание всегда было одним из моих хобби, я также увлекался математикой и астрономией (правда, не очень далеко продвинулся). В весьма юном возрасте — лет в десять-одиннадцать, наверное, — я даже состоял в астрономическом клубе, члены которого сами изготавливали телескопы, в том числе шлифовали вогнутое зеркало диаметром шесть дюймов для телескопа-рефлектора. С тех самых времен и доныне у меня две великие страсти — музыка и наука. В моем понимании ученый — это еще и провидец, поэт. Я сочинил оперы о Кеплере, Галилее, Эйнштейне — о трех выдающихся ученых. Пожалуй, ни один другой композитор не написал столько опер о науке. Я также написал музыку к фильму о Стивене Хокинге, а при работе над одной театральной постановкой сотрудничал со знаменитым Брайаном Грином, автором «теории струн».

Я заинтригован тем, что по мировосприятию ученые-провидцы похожи на творческих людей. Эйнштейн, очевидно, визуализировал свои работы. В одной из книг, пытаясь растолковать теорию относительности, он написал, что вообразил себе, как несется верхом на луче света, который движется по Вселенной со скоростью 186 тысяч миль в секунду. Точнее, он мысленно увидел, что сидит на одном месте, а мир стремительно проносится мимо. И заключил, что дело за малым: остается всего лишь вывести математические формулы для описания увиденного.

Когда я пишу музыку, мне приходится делать нечто довольно похожее. Меня посещает «видéние», и мне остается всего лишь подыскать музыкальный язык, который описывает то, что я услышал. Эти поиски могут занять какое-то время. Я всю жизнь работаю с музыкальным языком, и именно в рамках этого языка усвоил, как может раскрываться идея.