По моему разумению, сделка была весьма удачная, но некоторые — даже обитатели «делового центра» — заявили, что я «торгую своим лицом». Я же заявил, что свое лицо не «продал», а «инвестировал», потому что вложил эти деньги в творчество. И вообще мысль, будто творческий человек «торгует своим лицом», показалась мне дикой. Мне-то казалось, что люди, которым нет нужды «торговать лицом» или «инвестировать его», — это разве что дети богатых родителей. Либо эти люди преподают музыку — занимаются тем, чем я не хочу заниматься и чего не умею. А иначе как они сводят концы с концами? Когда кто-нибудь говорил, что не занимается коммерческим искусством, я думал: «Ну, значит, у тебя уже есть деньги».

Идея «торговли музыкой» никогда не вызывала у меня отторжения. Мы с братом с двенадцати лет работали в отцовском магазине — торговали пластинками. Я с раннего детства видел, как покупатель дает папе пять долларов и получает взамен пластинку. Не счесть, сколько раз я видел этот обмен: деньги — музыка, музыка — деньги. В моем понимании это было нормально. «Ага, вот как устроена жизнь», — думал я. Мне никогда не казалось, что в этом обмене есть что-то аморальное.

«Эйнштейн на пляже»

«Эйнштейн на пляже»

Как-то в 1973-м году Сью Уэйл (я с ней познакомился, поскольку она была координатором «выступлений вживую» в Уокеровском центре искусств в Миннеаполисе) пригласила меня посмотреть новый спектакль в Бруклинской музыкальной академии (БМА) — на площадке, куда Харви Лихтенштейн начал приглашать масштабные, претендующие на грандиозность постановки. В то время БМА еще не организовала свой революционный фестиваль «Следующая волна», и организаторы всерьез сомневались, поедут ли обитатели Манхэттена в Бруклин — очень уж долго добираться.

Впоследствии Сью делала телепередачу «Танец в Америке», работала с великим русским танцовщиком Михаилом Барышниковым в его компании «Уайт оук дэнс проджект» (White Oak Dance Project); но в тот вечер мы пошли на спектакль Боба Уилсона «Жизнь и времена Иосифа Сталина». Боб уже произвел фурор в театральном мире, но это была первая его постановка, которую я посмотрел. Спектакль начинался около семи вечера и шел до утра, почти двенадцать часов. Тогда меня живо интересовало «растянутое время» в музыке, предназначенной для концертного исполнения («Музыку с изменяющимися частями» в потенциале можно было растянуть на несколько часов, и иногда мы ее растягивали, а на исполнение «Музыки в двенадцати частях» целиком уходило не меньше четырех с половиной часов), — но Боб не просто растягивал «нормальную» длительность театральных спектаклей. Насыщенный зрительный ряд, увлеченность движением во всех его разновидностях — вот что было характерно для его работы.