В программке «Эйнштейна» значится: «Нью-Йоркский театр Метрополитен-опера и „Бёрд Хоффман фаундейшен“ представляют». Абсурдно считать, будто мы арендовали зал в Мет. Во-первых, у нас не нашлось бы столько денег. Во-вторых, мы не могли поставить что-либо в Мет, обойдясь без его штатных электриков, осветителей и монтировщиков. Мы никоим образом не могли просто временно арендовать зал, как это иногда делают кинокомпании, прийти в пустой театр и за девятнадцать часов подготовиться к спектаклю. Это невозможно. Мет хотел принять нашу постановку на своей площадке, согласился помочь с подготовкой, и Гилберт уже начинал все планировать.

Когда мы с Бобом прилетели из Европы в аэропорт имени Кеннеди, нас встретил Пол Уолтерс, старый друг и меценат Боба.

— Все билеты на первое представление проданы, — сказал он нам.

— Что-о?

— У вас аншлаг в Мет.

Последний билет был продан за восемь или десять дней до представления. Администрация театра почти сразу забронировала за нами еще один воскресный вечер.

До первого представления в Мет у нас оставалась всего неделя. Главная проблема состояла в том, чтобы установить декорации до шести вечера, когда театр открывал двери. В субботу вечером шли «Нюрнбергские мейстерзингеры». Этот спектакль заканчивался в одиннадцать. Итак, у нас было время с одиннадцати вечера в субботу до шести вечера в воскресенье: девятнадцать часов, времени с гулькин нос. Обычно мы устанавливали декорации за три дня, но тут нам удалось управиться очень быстро, потому что Гилберт просчитал каждую минуту — спланировал все бесподобно. Он работал с командой техников из Мет, а они отлично себя показали, трудились всю ночь, до пяти утра. По-моему, у нас не было ни одной лишней минуты.

Мои родственники пришли в раж: «Эйнштейн» пойдет в Метрополитен-опера. Некоторые специально приехали на премьеру, другие вырвались бы, если бы раздобыли билеты. Моя мама увидела, что все совсем иначе, чем восемь лет назад, когда она слушала меня в Квинс-колледже в практически пустом зале. Теперь она собиралась пойти в крупнейший в мире оперный театр, и все билеты были проданы.

Не знаю, что она тогда думала. Я никогда не разговаривал с ней на эту тему.

Как я упоминал выше, Ида сидела в одной ложе с отцом Боба, и мне известно, что они обсуждали происходящее на сцене. Вот одна из дошедших до меня баек: мама сказала отцу Боба: «Мистер Уилсон, вы хоть когда-нибудь могли себе представить, о чем думает ваш сын, что творится у него в голове?» Собеседник ответил: «Нет, начисто не представлял».

Перед вами два человека, у которых мало общего: он из Техаса, она из Балтимора; но его сын и ее сын сделали нечто экстраординарное, а он и она никак не поймут, про что спектакль. Это не значило, что Ида не оценила значение события. Я знаю, что она поручила моему брату Марти сбегать на улицу и выяснить, почем билеты у спекулянтов. Кажется, спекулянты предлагали их то ли по пятьдесят, то ли по сто долларов, и это произвело на Иду огромное впечатление. Ее поразило, что можно торговать билетами прямо на улице втридорога по сравнению с ценой в кассе. Ида воспринимала ситуацию под углом, который не имел ничего общего с суждениями об искусстве или музыке. Не то чтобы она равнодушно относилась к моей работе. Просто она ничего не понимала в музыке, а вот Бен понимал, но до представления в Мет не дожил. Зато Ида знала, что это громадное событие, что в зале собрался весь город, что спектакль покажут еще раз. И что каким-то образом, каким-то чудом ее сын, от которого она еще восемь лет назад, после провала в Квинс-колледже, наверняка перестала ждать успешной карьеры, теперь, в тридцать девять лет, поймал удачу за хвост. Видимо, для Иды это было настоящее потрясение.