Аудитория испытывала полный экстаз: и на протяжении всего спектакля, и когда он закончился. Ничего подобного еще никто никогда не видел. В аудитории было много молодежи. Вообразите, вам двадцать или двадцать пять лет, вы приезжаете на Авиньонский фестиваль и случайно попадаете на «Эйнштейна на пляже». Вы не имеете никакого понятия о том, что вам покажут, а длится это пять часов. Люди просто безумствовали. Толпа гудела. Люди глазам своим не верили. Визжали и хохотали, практически пускались в пляс. А мы изнемогали от усталости. Мы ведь две недели усердно репетировали. Поесть — и то было некогда. И теперь испытали нечто вроде эйфории при родах: она сменяется чувством облегчения, повергающим в экстаз, а затем — сильнейшим переутомлением.

И вот спектакль заканчивается. Мы осознали, что сделали что-то экстраординарное. И не только мы: это осознавали все вокруг.

Собрались разные люди, имевшие отношение к постановке, а также те, кого я никогда в жизни не видел. Почти все лица сияли от счастья. Мишель Ги, естественно, был на седьмом небе. «Эйнштейн на пляже» стал его детищем в том смысле, что именно Ги заказал это произведение. Должно быть, он чувствовал себя Санта-Клаусом, доставившим подарок по нужному адресу. Если бы не Ги, вообще ничего бы не свершилось. Это он дал деньги, которые помогли сдвинуть проект с мертвой точки.

В Авиньоне было еще четыре представления, не считая премьеры. В дневные часы Боб и я беседовали с журналистами и зрителями, которым хотелось поговорить о нашем произведении. Были дебаты, дискуссии, взаимное непонимание. Одни пылко одобряли наше произведение, другие громогласно возмущались. Чего мы только не наслушались! «Что за чертовщина — вы сами-то понимаете, что сделали?» «Как вы смеете такое ставить?» «А что это все должно было значить?»

Но мы слышали и принципиально иные отзывы: «Это было самое фантастическое событие за всю мою жизнь».

Были глупые вопросы, были интересные. А самые лучшие вопросы были глупыми и интересными одновременно. Например, вопрос «А „Эйнштейн“ — это действительно опера?» — одновременно глупый и интригующий. Ни Боб, ни я не готовились к этим дискуссиям специально. По-моему, в конечном итоге и мне, и Бобу было все равно, что люди подумают.

Приходило много газетных и журнальных обозревателей: им впервые представился шанс познакомиться с Бобом и мной, поскольку раньше мы не давали пресс-конференций. Некоторые даже отказались писать рецензии на «Эйнштейна». Заявили, что настоящая музыка создается совсем не так. Левые издания, в том числе французская «Либерасьон», восторгались, а правые — ругали почем зря. Совсем как в нынешние времена. Есть на свете кое-что неизменное.