Я поднимаю воротник и выхожу. Под ногами грохочет метро.

9.1.1942

Сегодня утром большое оживление. Исчезли немецкие посты на парижских окраинах. Люди комментируют эту новость по-разному и радуются, что немцы потихоньку покидают город. Ожидается переезд правительства во главе с Петеном из Виши в Париж. Слухи. В любом случае парижский народец радуется и говорит, что: ils foutent le camp, nous serons libres[413]. И все в хорошем настроении. Немного им надо. Однако меньшие оптимисты утверждают, что это небольшая экономия сил перед большими весенними расходами. Новогодняя речь Петена не была опубликована в газетах оккупированной зоны, что вызывает всеобщее любопытство. «Что сказал маршал? Наверное, что-то, что не понравилось немцам», и, конечно же, появляется ряд домыслов. А в целом похоже на хорошую постановку. Якобы запрет на публикацию повысит «патриотический» авторитет старикашки и ее будут здесь читать с тем же интересом, что и лондонские листовки.

Снова приехал Тадзио. Он ездит между Варшавой и Парижем как «министр сбыточных дел», по его собственному выражению. На этот раз Яночка, его жена, прислала нам в подарок кусок сала и колбасу. С ноября мы благодаря Польше обеспечены основными продуктами питания, которые так трудно здесь купить. Парадокс. Когда я рассказал об этом одному французу, он выпучил глаза и спросил: «Как такое возможно, что в Польше легче с продуктами, чем у нас?» «Мы не сотрудничаем с немцами», — ответил я.

13.1.1942

Знакомая француженка дала мне сегодня новогоднюю речь Петена, «контрабандно привезенную» из неоккупированной зоны. Наверное, само правительство организовало эту «контрабанду». Текст является шедевром изворотливости языка, с помощью которого столько всего можно сказать, вроде бы ничего и не говоря, или не сказать ничего, вроде бы говоря о вещах важных и глубоких. В этой речи есть и то и другое. Петен говорил только о Франции, правда, о побежденной Франции с полусвободным правительством, но о Франции всегда живой, великой и творческой в сфере духа. «Франция не может оставаться равнодушной к происходящим событиям. Puissance européenne, la France connaît ses devoirs envers l’Europe. Puissance civilisatrice, elle a conservé dans le monde, malgré sa défaite, une position spirituelle privilégiée»[414]. Шарманка.

«Исключительность ситуации во Франции не может остаться незамеченной для Германии, elle lui (Германия) suggérera, nous l’espérons, une atténuation du statut qu’elle nous a imposé après sa victoire. Le rapprochement sincère des deux nations, souhaité par les Gouvernements et par les peuples en découlera Notre dignité s’en trouvera restaurée; notre économie soulagée»[415]. Потом, чтобы иметь возможность в случае чего отступить и ослабить этот, будем справедливыми, единственный коллаборационистский отрывок, Петен добавляет несколько более смелых слов: «Mais le conduite d’une politique française, inspirée des seuls intérêts français, exige le resserrement de l’unité française. Or, l’unité des esprits est en péril»[416]. Жалуется на непонимание между двумя зонами, свободной и оккупированной, и сетует, что Франция поддалась достойной сожаления иллюзии ложного мира. Он называет дезертирами всех, кто в прессе, по радио, как в Лондоне, так и в Париже, стремится нарушить единство. Новая конституция скоро будет готова, но она может быть подписана только в Париже и вступить в силу только на следующий день после освобождения. Петен обращается ко всем с просьбой работать, доверять и сохранять единство. «Dans l’exil partiel auquel je suis astreint, dans la demi-liberté qui m’est laissée, j’essaie de faire tout mon devoir»[417].