Я знаю одного из руководителей департамента, месье В., и после длительного ожидания мне удалось его поймать. При упоминании имени Анатоля он сразу его вспомнил. Ah, ce jeune garçon, il est de chez vous?[423] Он со вчерашнего дня находится под арестом. В. не может понять, зачем он исправлял в паспорте дату рождения (и опять то же самое: il n’est pas une femme…[424]). Французский esprit очень переоценен. Словом, стандартизация. В. спрашивает меня, что я обо всем этом думаю. Я тоже ничего не понимаю, но прошу, чтобы его отпустили, что все разъяснится. В. обещал выпустить его сегодня вечером и даже буркнул, что не даст делу хода. Мол, выправят его документы и дело прикроют. Не очень-то я верю, но еду к товарищам Анатоля, чтобы успокоить их и что-нибудь узнать, потому что я теряюсь в догадках и не в состоянии понять эти исправления.

Застаю Сташека, и тот мне рассказывает, как все было. Он советовал Анатолю обратиться ко мне, но этот придурок ответил ему, что он «не ребенок» и справится сам. «Ну а какого черта он исправлял дату рождения и подчищал документы?» Вдруг мне пришло в голову спросить, не было ли, случайно, у Анатоля продовольственной карточки человека, уехавшего в Польшу. Была. Чья-то карточка, у кого была очень похожая фамилия и кто родился в тот же день и месяц, что и Анатоль, но только на год позже. При замене карточек в мэрии требуют паспорт, и Анатоль подчистил даты и в carte d’identité, и в продовольственной карточке, чтобы все совпадало. Внутри у меня все похолодело. За исправление в carte d’identité ему грозит три месяца заключения; а если всплывет вопрос о продовольственных карточках, то год концлагеря, и парню конец.

На сегодня хватит. Я сказал Cташеку, чтобы Анатоль пришел завтра. Вернулся домой уставший и промокший. Три часа езды на велосипеде вдоль и поперек по Парижу, по мокрому снегу. Надо вытащить парня.

18.1.1942

Утром Анатоль пришел ко мне в гостиницу. В. сдержал обещание, парня освободили вчера вечером, с условием завтра утром явиться в префектуру. Плохо! Если начнут копать, то могут докопаться. Прежде всего этот сопляк получил на орехи за то, что не пришел ко мне сразу. Странно, как иногда совершенно неожиданно осознаешь, что тебе уже немало лет, что ты уже другой, как глубоко внутри произошли тектонические сдвиги и наслоения приобрели другую форму. Видя перед собой 23-летнего парня, я с удивлением осознал, что мне 29. А еще вчера было 23 года, и кажется, ничего не изменилось, и мне все еще «двадцать с небольшим». Теперь я смотрел на Анатоля как на глупого ребенка. Иногда мне даже казалось, что это я, 23-летний щенок, сижу в кресле, необремененный пятилетним грузом так называемого опыта, знания людей, навыков, размышлений, интуиции — целой горой Жизни. Прошло, пролетело, первая половина уже близится к завершению. И мне стало жаль, что я его отчитал. Если старший орет на младшего, то, наверное, только для того, чтобы просто кричать и выкричаться. Я орал на него от бессилия, потому что сам черт не смог бы объяснить, зачем он изменил 918 на 919. Почему? Для чего? О продовольственных карточках нельзя даже упоминать. Парень наконец-то понял, что ему грозит, и испугался.