— Ich arbeite in Paris. Er ist mein Kamerad. Das ist jung, das ist dumm, — смотрю на Анатолия, — man muss ihm helfen. Er spricht nicht deutsch…[437]

— Na ja… also[438], — прощается он с нами. Мне и Анатолию подает руку, агента вообще не видит, хотя тот бьет ему поклоны и начинает заново свое. Merci monsieur, parce que… vous comprenez…[439]*

— Alors… sortons, sortons[440]. — И вытаскиваю его за руку из комнаты. Агент пятится задом, кланяясь и бормоча даже с порога: On sait jamais… vous savez…[441] Мне хотелось столкнуть его в шахту лифта. Ну что за сволочь! Собственному президенту не кланялся бы так усердно, la dignité du citoyen…[442] и т. д., а немецкому лейтенанту бьет поклоны. Многие французы, особенно полицейские, ведут себя по отношению к немцам, как дикари по отношению к белому сахибу.

За дверью я облегченно вздохнул. Мне было стыдно за то, что я подал руку гестаповцу, но обошлось без вопросов, без многих вопросов, которых я боялся… На авеню Фош, густо покрытой снегом, свежим и белым, мне было так легко и весело, что пришлось сдерживать себя, чтобы не вываляться в снегу. Мы возвращаемся в префектуру, но через полчаса двенадцать, и никому не хочется начинать работать с делом Анатоля. Venez à deux heures![443] Идем в Сен-Поль обедать и в два часа возвращаемся. Садимся у стола очередного идиота, и тот начинает писать обычный протокол. Совсем плохо. Я диктую ему для протокола весь искусно придуманный рассказ. Около пяти заканчиваем и собираемся уходить. Чиновник меня отпускает, но задерживает Анатоля. Он будет взят под стражу до судебного заседания. Я бросаюсь, ищу В. (вышел), бесполезно, такое постановление. Попался.

Сажусь на велосипед и еду к его товарищам с просьбой, чтобы отнесли ему сигарет и немного теплых вещей. Возвращаюсь домой в восемь вечера забрызганный до пояса, весь мокрый и усталый. К тому же велосипед еле едет.

21.1.1942

Большевики отбили Можайск. При 45 градусах мороза. Все под огромным впечатлением. У меня грипп, и мне все до лампочки.

23.1.1942

У меня легкий грипп, и я сижу дома. «Vieux papiers, vieilles maisons»^{11} — два толстых тома рассказов о разных людях периода революции и империи. В них оживает Париж того времени, оживают дома, стоящие и сегодня, в которых столько всего случилось. Написано каким-то следопытом-любителем, одним из тех многочисленных счастливых французов, которые умеют забывать, что мы живем в двадцатом веке, имея пенсию, квартиру, спокойный и обеспеченный быт, которые могут позволить себе хобби и отдаются ему спокойно, со вкусом и тщательностью. С наслаждением гурмана, с медленной педантичностью короеда они вгрызаются и осваивают архивы мэрий, префектур полиции, нотариальных контор, приходских советов, неизвестные и не исследованные до сих пор нетронутые дебри бумаг и актов, накопленные за столетия непобедимой бюрократией страны, которая, делая что-то в данный момент, написав какой-нибудь документ, про запас любит его прошлое, живет будущим собственного прошлого, если можно так выразиться.