Во мне все кипит. Если бы они могли, то влезли бы немцам в задницу. Какая лояльность! Какое сотрудничество! Но я ничем не выдал своих мыслей и с улыбкой сказал: «А, это на авеню Фош, 72, к капитану Энгельхаупту». В. посмотрел на меня с уважением. Обещал немедленно предоставить нам агента, который поедет с Анатолем на авеню Фош. Ждем полчаса, никого. Час, никого. Это моменты, когда во мне созревает ненависть ко всей любимой Европе и желание уехать в дикую страну, где не придется ждать и ходить по учреждениям. Наконец вышел В. со всеми бумагами Анатоля, протягивает их мне и говорит: «У меня на данный момент нет ни одного инспектора, сами поезжайте с ним. Когда все уладите, возвращайтесь».

Я остолбенел. Прежде всего испугался. Лезть самому, без причины, только для компании, прямо в лапы гестапо, подвергать себя вопросам, в конце концов, может быть, никогда уже оттуда не выйти?.. С ними никогда ничего неизвестно. Меня объял ужас. У меня было желание бросить Анатоля, плюнуть на все, и пусть меня оставят в покое. Я не мог объяснять В., почему я не хочу туда идти, потому что такой болван мог подумать, что у меня какие-то проблемы с немцами, и стал бы меня в чем-то подозревать. Но я не мог оставить Анатоля. При одной мысли о визите на авеню Фош его затрясло от страха, он стал бормотать, что, если я его брошу, он не знает, что сделает. В. стоял с документами в руках, я боролся со страхом. В конце концов я взял бумаги и сказал, что поеду. Никогда в жизни я так не боялся. Я не показывал своего страха, и к Анатолию вернулось немного мужества. Едем на авеню Фош. Ряд больших домов, дворцов и квартир состоятельных людей, которые убежали и не вернулись, сейчас реквизированы немцами. На авеню Фош, 72, на входе «die Wache»[427]. Сидит эсэсовец, у которого я спрашиваю Энгельхаупта, нового руководителя отдела по делам поляков. Его нет, должен быть около двенадцати часов. Эсэсовец ни слова не говорит по-французски; я разговариваю с ним по-немецки. Ждем. Двенадцать часов, мы замерзли, ходим туда и обратно по аллее. Наконец эсесовец сказал мне прийти в три.

Страх немного поутих, и мы поехали в Сен-Поль на обед, а после обеда в префектуру. Я надеялся, что В., может быть, откажется от своей идеи. Но он велел мне ехать и обязательно попасть к Энгельхаупту. О боже… Тот же эсэсовец сидит на входе и говорит мне, что Энгельхаупта нет, но есть его заместитель, лейтенант Редель. Объясняю, в чем дело; эсэсовец звонит Ределю. Редель отвечает, что его это не касается и мы должны пойти в префектуру полиции. Объясняю во второй раз эсэсовцу, что именно префектура нас прислала, рассказываю ему всю историю. Он еще раз звонит Ределю, тот по-прежнему не хочет нас видеть, отправив на этот раз ко всем чертям. Я в восторге. Полные надежды, мы возвращаемся в префектуру. Я говорю В., что Редель не хочет с нами говорить, прошу позвонить ему. Но В., после почти тридцатиминутного поиска номера телефона, который он в итоге не нашел, велел нам прийти на следующий день. «Я пошлю с вами инспектора, и ему придется вас принять». Мне хотелось взять его и начать сжимать, медленно, вслушиваясь в треск каждого сломанного ребра по отдельности. Он такой маленький, тонкий, его удобно душить. Я на грани.