У нас в комнате холодно, но я, закутавшись в пальто, одеяла и пледы, блуждаю по Парижу вместе с Ротондо. Закрываю глаза, встречаюсь с толпой других персонажей, которые по сей день живут в Париже, несмотря на то что никогда не существовали, а были лишь плодом фантазии Бальзака, Флобера и других. Дремлю, просыпаюсь.

26.1.1942

Завтра суд над Анатолем. И сегодня приступил к делу: с самого утра пошел в атаку на Дворец правосудия. Легче сказать, чем сделать. Я вошел внутрь и сразу же потерялся в лабиринте коридоров, расходящихся от знаменитого Salle des pas perdus[451]. Слушания начинаются в полдень, но уже сейчас здесь кружили адвокаты в черных мантиях, некоторые с белым мехом вокруг широких рукавов. Они останавливались, приветствуя коллег, прогуливались с клиентами, шептались, жестикулировали, советовались. Я слишком увяз в Бальзаке. Адвокаты, рассеянный в огромном зале шум разговоров, целая галерея типов, снующих туда и обратно с сосредоточенными лицами, на которых всегда угадывается одна и та же мысль: «Проскочить, увернуться, выпутаться, выкрутиться»; атмосфера, насыщенная сконцентрированной здесь хитростью, ловкостью, диалектикой, esprit[452], интеллектом и игрой, большой игрой, которая ведется веками и которую создает сам человек: законом и умением обойти его легальным способом. Атмосфера перегружена тысячами дел и оттенками нечестности, запутанных дел и непроверенных, сложных, как человеческая душа. Я стою некоторое время, и вдруг мне приходит в голову, когда я смотрю на этот зал и одновременно отдаю себе отчет, что происходит за его пределами, там, в мире, где Право, сущность права — это как раз и есть возможность обойти закон в человеческом, легальном и юридическом плане посредством защиты от его слепой силы, от мертвого параграфа. Моя ненависть к немцам, сегодня, на фоне восходящей над горизонтом, как кровавое зарево, России, еще больше, еще интенсивнее, потому что только на фоне российского зарева рисуется ужасающий масштаб предательства, совершенного Германией в отношении всей нашей культуры; культуры, для которой они сами сделали так много и которую сегодня так ужасно топчут, что азиатская Россия, чужая, всегда враждебная и чуждая для всех, кто пропитался Западом, кажется культурной. Я ненавидел Россию с детства, всеми фибрами, как и отец, который до такой степени ее не переносил, что и в Варшаве ему пахло Россией. Германию я возненавидел, как ненавидят неверную любовницу, кого-то близкого, кто предал, кто не оправдал доверия.