Мы вошли в зал суда. «Малец» уже сидел на отдельной скамейке вместе с другими обвиняемыми, которых привезли из тюрьмы Санте на заседание. Он приветствовал нас радостной улыбкой. Я ему подмигнул и показал большой палец.

Через некоторое время вошел суд, и дела стали рассматриваться одно за другим. После нескольких обвинений, на фоне которых наш подопечный казался невинным ангелом (взломы и кражи), председатель произнес имя «мальца». — «Поляк по национальности? Есть переводчик? Нет? Перенесено на пятницу». Сжимаю кулаки. Уже один раз переносили из-за отсутствия переводчика, сейчас повторно, и еще, конечно, несколько раз перенесут, а он будет сидеть в Санте. Но прежде чем я смог осознать все до конца, наш адвокат поднялся со скамейки и повернулся к председателю: «Суд позволит, если переводчиком будет присутствующий в зале работодатель (опекун) обвиняемого. Он поляк, но отлично говорит по-французски». Не дожидаясь разрешения суда, он вызывает меня из толпы. Друзья «мальца» выталкивают меня как торпеду, вполголоса покрикивая: «Пан Б., давай, класс, здорово, рви их…» Мне хочется смеяться, но я выхожу с серьезным видом «работодателя». Спрашивают фамилию и имя. «Поднимите правую руку». Председатель бормочет под нос формулу присяги и громко говорит: «Повторите: Je le jure[462]». С поднятой в фашистском приветствии рукой повторяю «Je le jure» и через несколько секунд становлюсь присяжным переводчиком. Я очарован простотой выхода из ситуации. Нет судебного переводчика, они берут меня из зала, приводят к присяге, и судебное заседание не переносится. Во французской администрации есть множество формальностей и китайских церемоний, однако иногда они поражают неожиданным и легким, попросту человеческим проскальзыванием над статьями. Может, это инстинктивная самозащита от параграфов? Если бы все законы и правила во Франции выполнялись буквально и воплощались в жизнь, эта страна давно превратилась бы в один большой концентрационный лагерь.

Председатель зачитывает протокол, сказку, придуманную мной, и добродушно улыбается. С моей помощью обращается к «мальцу»: «Вы пытались исправить цифры в своей карте?» — «Малец» кивает и признается. На это председатель обращается ко мне как к «опекуну»:

— До сих пор вы были довольны работой этого парня?

Я пою «этому парню» дифирамбы, задыхаясь от прилагательных: Un travailleur excellent, toujours parfait, minutieux et soigneux[463] и т. д. Меня забавляет моя роль. Приговор: восемь дней содержания под стражей с учетом того, что уже отсидел. Адвокат подошел ко мне и любезно добавил: «Его выпустят сегодня вечером». Мы все выходим из зала. Я благодарю адвоката, он полон достоинства и доволен собой: «Если у вас (он воспринимает нас как какую-то шайку) снова возникнут трудности, прошу всегда обращаться ко мне». У бедняги нет визитной карточки, он пишет свой адрес и номер телефона на клочке бумаги. Конечно, живет в Латинском квартале, и я даже знаю, в какой гостинице. Мы выходим из суда и идем на праздничный обед к Яновой в Сен-Поль.