Я нахожу бюро Союза адвокатов, расположенное в конце зала, с входом через темный коридор. Седой улыбающийся старик, затерявшийся в одной из тысяч темных сводчатых комнат, дает мне полную информацию.

— Вы должны узнать, когда, в котором часу и в каком суде будет рассмотрено дело вашего друга. Тогда вы придете ко мне в 11.45, и вам будет предоставлен адвокат.

— А где я могу об этом узнать?

— Aux renseignements généraux[453].

Иду в указанный кабинет, а скорее блуждаю. Через темный выход попадаю прямо во двор Консьержери, через запертые ворота вижу знаменитый «луг», дальше окна коридора, в котором находится toilette[454]. Я знаю эти места лучше, чем экскурсоводы. Поворачиваю и оказываюсь прямо перед воротами тюрьмы, перед которыми стоит жандарм. Он показывает мне, куда идти. Через большой двор возле Сент-Шапель вхожу в другое здание суда. Здесь следует походить и поискать, чтобы убедиться в огромности этого лабиринта правосудия. В конце концов нахожу нужную дверь, конечно, жду, наконец подаю карточку с именем Анатоля. Ищут, ищут, ничего не нашли. «Идите к писарю petit parquet»[455]. Снова брожу и после долгих поисков попадаю в нужное место, переступая через поломанные двери, вся комната в строительных лесах, ремонт лестницы. Естественно, жду, писарь куда-то вышел. После возвращения «откуда-то» он долго что-то ищет в гигантской книге сказочного размера, примерно метр на метр и толщиной не менее 20 сантиметров. Книга злых и добрых дел Последнего суда. Он водит пальцем с характерно грязным ногтем, бормочет, чмокает, повторяет имя Анатоля на все лады, наконец палец останавливается, и звучит короткий ответ:

— Заседание суда состоялось в пятницу.

— А какой приговор? — спрашиваю я.

— Этого я не могу вам сказать, вы родственник?

— Нет.

— Alors je ne peux pas[456].

— Но я знаю, что суд должен состояться завтра…

— Ничего больше не могу сказать. Может, вам скажут точнее там-то и там-то.

Иду по указанному адресу. После почти трех часов хождения я начинаю неплохо ориентироваться. Я начал в одиннадцать, сейчас уже два часа. Прихожу и снова жду, на этот раз в очереди. Жду полчаса. Наконец дождался, и какой-то дедок, засушенный в книгах, как цветок с пикника под названием молодость, мямлит беззубым ртом:

— Вы не родственник, я ничего не могу вам сказать.

— Я больше чем член семьи, я его друг. У подсудимого во всей Франции никого нет, он один.

— Один! Il est seul[457]. — И засушенная фиалка моргает покрасневшими веками.