Я мучаюсь, потому что не могу быть эффективным даже в отношениях с самим собой. Когда я пишу, то думаю: «Так, иди и купи букетик фиалок, вложи душу в красивую цитату и вырвись из времени, Вертер ледникового периода». И не могу.

А кроме того, «обычные дни проходят, как дворовые животные» (Кунцевич^{94}). Париж ждет дней необычных, подобных животным в зоопарке. Американцы заняли Ле-Ман и сражаются в Анжере. А в Варшаве немцы убивают поляков, подпольная армия делает что может, русские смотрят — и потирают руки.

9.8.1944

Вовсе не трудно описывать вещи, которые заметил. Гораздо труднее заметить. Настоящий писатель не тот, кто хорошо пишет, а тот, который больше всего замечает.

10.8.1944

Погода совершенно невероятная. Лазурный Берег, а не Париж. Над всем городом безоблачное темно-синее небо. Темный сапфир в центре, на горизонте более яркий и переходящий от светло-голубого к цвету белого опала. В полдень тревога. Гудят тяжелые машины, и раздается лишь несколько выстрелов. Если сейчас Париж защищает одна батарея, то это уже много.

После обеда сообщение о забастовке железнодорожников. Метро останавливается в субботу в 13.30 и будет закрыто до понедельника до 13.30. Естественно, никто не пойдет на работу. В Париже воцарилось ожидание. Они уже в Шартре. Город гудит от слухов. Американцы действительно совершили потрясающий танковый маневр. У Паттона есть талант^{95}. Немцы продолжают контратаки в Нормандии. На самом деле трудно понять, какой у них план.

В Варшаве ситуация критическая. Квапиньский заявил в Лондоне, что помощь уже в пути (????) и что она будет эффективной (????). Призывает сохранять спокойствие и дает понять, что в польских кругах в Англии царят возмущение и горечь. Легко понять. Злая воля России совершенно очевидна. Но как можно было рассчитывать на добрую? Миколайчик после второго раунда переговоров со Сталиным сегодня покинул Москву. Он заявил, что настроен оптимистично (о боже…), хотя по целому ряду вопросов им со Сталиным не удалось прийти к соглашению. Короче, ноль. А Варшава… Рачкевич^{96} назначил Арцишевского^{97} своим преемником.

На ужин пришли Тадзик и Лёля. Разговор, конечно, о Варшаве. Горечь и только горечь. Этот факт затмевает всё и мешает радоваться тому, что через несколько дней оккупация может закончиться. Вечером идем гулять на берег Сены. Солнце зашло, и наступает темнота. На фоне розового неба, меняющего цвет на сизо-голубой, виднеются черные шпили Нотр-Дам. Вдали, как туман, плывет по небу Эйфелева башня. От воды тянет приятной прохладой. А по улице с лязганьем проезжает укутанный ветками стальной мамонт. Одинокий немецкий «Тигр» ползет и исчезает в темноте. Только из мощных выхлопных труб вырывается синее пламя и рассыпаются искры.