И тут щёки её по-девичьи запунцевели.

– Ты, конечно, мой экс-муж – тут никаких сомнений быть не может. Но ты не только муж в отставке, ты еще кое-кто.

– Кое– кто – уточните, пожалуйста, фрау Шерманн.

– Трудно сказать. Это особые люди, страшные по своей сути. – Она уже не улыбалась. – Я достаточно навидалась их на своем веку. Мне кажется, что всю жизнь за мной кто-то шпионил. Причём, добрая половина из этих легионеров только и мечтали, как бы подловить меня на чём-нибудь противозаконном. Кроме того, Рудольф, я не могу распознать тебя. Доподлинно. Ты не алчен, не похож на маньяка или шизофреника, но никакой убеждённости у тебя нет и в помине. В толк не возьму, что за игру ты ведёшь?

Чуть помолчав, я спросил:

– Ты любишь свою работу?

– Если честно, я её ненавижу, – призналась Соня. – Но, мой милый, кушать-то хочется. И денег никто не отменял. А тут ещё казус: мужа в немецком понимании у меня нет, нет и детей. Как у нас говорят про чужих детей: они так прелестны, как цветы на чужих балконах.

– Вот и приходится крутиться в роли топ-менеджера, – подсказал я.

– Звучит, конечно же, по-немецки сентиментально, – продолжила она. – В наши дни, если твой лучший друг оказался шпионом или террористом, или еще чем-то в этом роде, то добропорядочному гражданину Германии принято донести на него – таков долг перед обществом, и всем наплевать на дружбу, верность и прочую ерунду… Теперь это называется патриотизмом. Правда, в старые добрые времена за это отдавали жизнь, а теперь это ерунда, пустые слова. А что до семейных уз, так я посещала в девичестве колледж, а потом университет, и всё теперь знаю. Мне прекрасно известно, например, что сын вправе замахнуться на родителей. Причём, неважно, что у него в руках: бейсбольная бита, кухонный нож или что похуже. Просто дитя выпускает пары, освобождается от зажимов и разных комплексов. Такова эта милая крошка, наследник фамилии. Но беда в том, Рудольф, что гражданин из меня фиговый: не ощущаю я никакого долга перед обществом. Она глубоко вздохнула.

– Я хочу сказать, что…

– Ладно, детка, – прервал я. – Я знаю, что ты хочешь сказать.

Она пропустила мои слова мимо ушей.

– Я хочу сказать, что ты, возможно, прекрасный малый и думаешь, что спасаешь страну, но я никогда не стану Иудой! Ни для кого!

– Ваше сообщение принято, – отрапортовал я.

Она немного помолчала.

– Рудольф!

– Что?

– Месяц назад я возвращалась из командировки в Лондон. В берлинском аэропорту во время выдача багажа меня остановили, чтобы перепроверить багаж. Обычно это простая формальность. На сей же раз они словно с цепи сорвались. Чемодан и сумку так обследовали, как будто по сувенирным кусочкам хотели разобрать. Мне даже показалось, что меня заставят раздеться догола, но в последний момент передумали.