Печорин дает ему последний шанс. «Грушницкий! – сказал я, – еще есть время; откажись от своей клеветы, и я тебе прощу все. Тебе не удалось меня подурачить, и мое самолюбие удовлетворено; вспомни – мы были когда-то друзьями… Лицо у него вспыхнуло, глаза засверкали. – Стреляйте! – отвечал он, – я себя презираю, а вас ненавижу. Если вы меня не убьете, я вас зарежу ночью из-за угла. Нам на земле вдвоем нет места… Я выстрелил… Когда дым рассеялся, Грушницкого на площадке не было».

Перед лицом смерти Грушницкий вернулся к самому себе, он действительно стал русским офицером, он не оставил Печорину выбора и его рукой, как это ни странно звучит, покончил жизнь самоубийством. Он вернулся к самому себе и можно предположить, что если бы у него было другое окружение, не такое как драгунский капитан «со товарищи», возможно, он не докатился бы до такой откровенной подлости. Эту черту русского человека проницательно отметил Гоголь устами Тараса Бульбы: «Но у последнего подлюки, каков он ни есть, хоть весь извалялся он в саже и в поклонничестве, есть и у того, братцы, крупица русского чувства. И проснется оно когда-нибудь, и ударится он, горемычный, об полы руками, схватит себя за голову, проклявши громко подлую жизнь свою, готовый муками искупить позорное дело». Вспомним поведение капитана Тенгинского пехотного полка Марченко, изрубленного напавшими горцами, но перед этим успешно торговавшего с ними и показавшего им все укрепления своей крепости.

Но если все-таки представить, что Грушницкий остался бы жив, то, скорее всего, он сделал бы блестящую карьеру. Скольких солдат и офицеров он погубил бы ради этого? Трудно сказать, но если офицер пошел на сознательную ложь в начале своего пути, то она сопровождала бы его всю жизнь. Конечно, он вел себя в высшей степени недостойно. Но много ли офицеров того времени были такими, как он? Безусловно, нет. Как считал Шевырев (статья «Герой нашего времени») в Грушницком «даже нет и того чувства, которым отличались прежние наши военные, – чувства чести. Это какой-то выродок из общества, способный к самому подлому и черному поступку. Автор примиряет нас несколько с этим созданием своим незадолго перед его смертью, когда Грушницкий сам сознается в том, что презирает себя» [25]. Вот так легко и непринужденно лишил этот литератор всех своих современников – русских военных чувства чести.

А как повел себя после дуэли Вернер? Может ли он понять, что Печорин поступил так, как должен был поступить на его месте любой уважающий себя русский офицер? Конечно, нет. Он штатский и смотрит на ситуацию с другой точки зрения. Для него гуманность, даже ложно понятая, на первом месте. Печорин получает записку от Вернера, в которой тот указывает, что доказательств состоявшейся дуэли нет и поэтому Печорин может спать спокойно. «Если можете», – добавляет он. Замечательная концовка, не правда ли? Вернер фактически обвиняет в убийстве Печорина и поэтому, придя к нему, «против обыкновения» не протягивает Руки.