Эта тема всегда занимала Лермонтова и в стихотворении «Валерик» она очень ясно им озвучена:
С точки зрения ислама, все в этом мире предрешено и бессмысленно сопротивляться судьбе. Даже в сражении воину не может грозить смерть, так как ее определяют не люди, она определяется свыше. Впрочем, и у древних греков была такая же идея: три сестры мойры, богини судьбы, пряли, вытягивали и обрезали нить жизни, и никакие другие боги, кроме Зевса, не могли изменить судьбу человека.
Обсуждение этой метафизической проблемы идет абсолютно свободно, как это почти всегда происходило в офицерских собраниях. Но насколько разными были русские офицеры, свидетельствует портрет главного героя повести – поручика Вулича: «Он был храбр, говорил мало, но резко; никому не поверял своих душевных и семейных тайн; вина почти вовсе не пил, за молодыми казачками, – которых прелесть трудно достигнуть, не видав их, он никогда не волочился. Говорили, однако, что жена полковника была неравнодушна к его выразительным глазам; но он не шутя сердился, когда об этом намекали».
Сердился Вулич вполне обоснованно, не было принято в офицерской среде увлекаться женами своих товарищей, о чем уже было сказано в первой главе. Но страсть к игре, характерная, впрочем, для многих военных, была яркой особенностью его личности и, что самое парадоксальное, в любую минуту могла стоить ему жизни. Ведь с точки зрения офицера того времени карточный долг был священным понятием. Но так как постоянная готовность к риску была неизменным спутником его жизни, то риск в игре и риск в бою часто смешивались, и их порой трудно было отделить друг от друга.
Отсюда и странное поведение Вулича: «Господа! – сказал он (голос его был спокоен, хотя тоном ниже обыкновенного), – господа! к чему пустые споры? Вы хотите доказательств: я вам предлагаю испробовать на себе, может ли человек своевольно располагать своею жизнью, или каждому из нас заранее назначена роковая минута… Кому угодно?».
Печорин принимает пари, не подозревая и не прогнозируя дальнейшее поведение поручика. Когда Вулич заряжает пистолет, все офицеры, естественно, пытаются его удержать, но никто не решается занять его место, когда он предлагает сделать это. В данном случае в повести речь идет фактически о «русской рулетке», которая в определенной мере была замаскированной формой самоубийства. Вот такая своеобразная игра между жизнью и смертью! Оправдана ли она?
Можно ли предугадать наступление смерти, – это вопрос, который занимает каждого воина, готовящегося к бою или идущего в бой. Печорин пишет: «Я замечал, и многие старые воины подтверждали мое замечание, что часто на лице человека, который должен умереть через несколько часов, есть какой-то странный отпечаток неизбежной судьбы, так что привычным глазам трудно ошибиться».