Поэта бренность прекрасного угнетала, в других она, как указывал Фрейд, вызывала протест и неприятие:

«Нет, совершенно невозможно допустить, чтобы все эти неповторимые шедевры Природы и Искусства действительно обратились в прах… Так или иначе, их великолепие должно победить время и избежать тления.

Однако такая претензия на бессмертие проистекает из наших желаний, слишком явно противоречащих реальности: то, что так угнетает и пугает нас, останется, увы, печальной действительностью. Я не вижу возможности оспаривать бренность всего земного и не считаю, будто что-либо, отличающееся особой красотой и совершенством, может по этой причине избежать общей печальной участи. Однако я могу не согласиться с пессимизмом этого поэта, поскольку прекрасное ничуть не теряет от того, что оно не вечно.

Напротив, оно лишь выигрывает! Краткость возможности получить наслаждение только увеличивает ценность этого наслаждения… Цветок, распускающийся лишь на одну ночь, не кажется нам от этого менее прекрасным. Так почему же произведения искусства или достижения разума должны терять в своем великолепии лишь постольку, поскольку они могут поражать нас лишь на какое-то время. Действительно, может наступить пора, когда картины или скульптуры, вызывающие сегодня в нас восхищение, рассыплются в прах, или же на смену нам придет другое поколение людей, не способное понять красоту творений наших поэтов и мыслителей, или даже сама жизнь на земле прекратится. Однако поскольку все то, что мы считаем прекрасным и совершенным, обретает свою ценность только лишь для нашей эмоциональной жизни, то красоте вдохновляющих нас вещей не обязательно жить дольше нас, а значит, и непременно быть независимой от течения времени».

Далее Фрейд попытался понять и объяснить, почему соображения, рассматриваемые им самим как «неоспоримые», на его компаньонов впечатления не произвели. Он предложил объяснение, которое представил в одной из своих метапсихологических статей, написанной в том же году, – «Печаль и меланхолия». Вся эта красота, думал он, вызывает «в этих двух чувствительных умах» лишь скорбь, с которой они не желают примириться. Оплакивание утраченного нами любимого человека или даже неодушевленной вещи, которая «стала частью» нас самих, – процесс тяжелый и мучительный, а порой еще и очень долгий.

Фрейд сопоставил этот маленький эпизод, случившийся летом еще до начала войны (1913 г.), с событиями 1915 г.

«[Война] уничтожила не только красоты сельских пейзажей и произведения искусства, оказавшиеся на ее пути, но поколебала и нашу гордость достижениями цивилизации, наше восхищение многими философами и художниками и наши надежды на грядущее торжество гуманизма. Она опозорила высокую беспристрастность нашей науки, обнажила наши инстинкты и выпустила на свободу всех злых духов, которых, как мы полагали, нам удалось навсегда приручить за столетия постоянных просветительских усилий благороднейших умов…